кафе мафе

Владимир Зуев

АГИТБРИГАДА

Комедия в одном действии

1.

Холл новорусского дома. В холле стоят три девушки и трое молодых людей. Перед ними расхаживает мужчина в темных очках — начальник этой “агитбригады” Стасик. Набирает номер на мобильном.

СТАСИК. Доброе утро, Василий Петрович, это Стас. У нас все готово. В смысле что? Так вы же заказывали вчера… Как просили, шесть штук. Три девочки и три мальчишки… Ну как же, Василий Петрович, вы позвонили в три часика ночи и заказали… Ладно, понял. Хорошо, ждем. (Выключает трубку.) Он чифир пьет. Я так взвинчен, просто хэндехох какой-то! У меня полное ощущение, что день будет трудным. Он не помнит ничего! Так, девочки, слушаем все меня внимательно и вдумчиво. Чтобы не раздражать клиента, быстро убрали жевательные резиночки, он их не любит. Не за ухо убрали, Вика, а взяли и сплюнули в урночку! Урночка у нас около туалета…

“Агитбригада” нехотя удаляется. Стасик закуривает тонкую длинную сигарету.

СТАСИК. Не спите, девочки, быстренько построились. И к мальчишкам это, кстати, тоже относится. Быстро почистили перышки и показали товар лицом и всеми остальными прелестями. Сказать, что случай у нас неординарный, это ничего не сказать про сегодняшнее мероприятие… (Пауза.) Вика, подбери живот, я предлагал же тебе в декрет пойти…

ВИКА. А чо, типа сразу Вика?!

СТАСИК. А то Вика! Не пошла Вика! А будешь трындеть мне тут, то пойдешь! Знаешь куда?! Ты знаешь! Кристина, что с юбкой у нас?! Может, ты ее еще на грудь натянешь? Пусть клиент видит твой пупок со стразиками… (Пауза.) Ладно, с вами вроде разобрались, теперь мальчишки… Ситуация не простая. Обычно клиент только девочек вызывал. Ну, вы понимаете, детдом, лихие 90-е, и как следствие, непролазный натурализм. Позвонил ночью, явно под поллитрой, и давай вас заказывать! А теперь не помнит! Хэндехох! Так что я не знаю даже, как подать вас. Вот ты, мачо, как тебя?! Не переглядывайтесь, я обращаюсь к конкретному человечку… Вот ты, да, ты… Ты у нас кто?!

ПАРЕНЬ. Костя…

СТАСИК. Костя, Костенька, Костяшка. Хорошо. Будешь Костяшкой. Нравится?

КОСТЯ. Да по-женски вроде!

СТАСИК. Это супер! Дыши ровно! Только рубашечку сними, пусть пиджачок на голый торс будет. Хорошо… Едем дальше…

ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. Серега.

СТАСИК. Что Серега?! Имя?! Ну, допустим… Серега — это что-то от братков, некрасиво… Я люблю, чтобы красиво. Меня три года в кульке учили, чтоб красиво! Ладно, пойдет для контраста…

СЕРЕГА. А мне шо сымать?!

СУТЕНЕР. Успеешь! Сымешь, шо попросят… Ты у нас кто, детка? Какой молоденький. У вас что, в агентстве паспорт не спрашивают при приеме на работу?

ВИКА. Стасик, а нам-то че пока делать?!

СТАСИК. Стоять и слушать, девочка моя! Не доставай лучше, видишь — работаю… Ты кто?!

ТРЕТИЙ ПАРЕНЬ. Эдуард…

СТАСИК. С тобой проще, будешь Эдик. Так, что мы имеем… А имеем мы Костяшку, Серегу и Эдика. Пипец! Так, собрались все, рассказываю то, что знаю… А ничего я не знаю… Главное, позвонил ночью и давай вас заказывать! А теперь не помнит и чифир пьет!

ВИКА. Только бы без изврата… Я после последней ролёвки неделю не могла сидеть на попе ровно…

СТАСИК. По мне, хоть группенсекс, лишь бы ему понравилось. Мальчишки, я с вами еще не работал, поэтому прошу, не косячьте. Клиент очень серьезный человечек. Если не самый, то один из самых… Уяснили себе?! Ну, супер тогда. Выпить бы чего… Прямо трясусь весь! И клиент не помнит…

ВИКА. Вот чую, девки, попали мы…

В холле появляется лысоватый мужчина в спортивном костюме, на шее шарф “Спартак” — это Василий Петрович. В одной руке бутылка водки, в другой мобильный телефон, из которого доносится какая-то блатная песня.

“Агитбригада” строится в шеренгу. Василий Петрович пьет из бутылки. Музыка стихает. К нему побегает Стасик.

СТАСИК. Как вы, Василий Петрович?!

ВАЛИЛИЙ ПЕТРОВИЧ. Стасик, мы с тобой чисто договаривались, что я для своих — чисто Петрович!

СТАСИК. Как вы, Петрович?!

ПЕТРОВИЧ. Не видно, нет?!

СТАСИК. Вам бы присесть…

Тащит плетеное кресло. Петрович садится, пьет.

ПЕТРОВИЧ. Ты чего их мне тут построил, в натуре…

СТАСИК. Не помните, да? Ночь. Звонок. Заказ. Нет?! Вот, привез. Всё как договаривались. Три девчонки, три мальчишки…

ПЕТРОВИЧ. Вижу…

СТАСИК. Нравятся?!

ПЕТРОВИЧ. Ты чего, Стасик, в натуре, попутал?!

СТАСИК. Плохо вам, да?! Не бережетесь вы….

ПЕТРОВИЧ. Вот этих троих вроде помню…

СТАСИК. Конечно! Ну, это же наши звезды! Вот ваша давняя подруга, Вика. Это Кристя. Это Мадлен. Девочки все знакомые, проверенные. Вы же троих просили?! Вот я и привез, зная вкус ваш…

ПЕТРОВИЧ. А эти че тут?!

СТАСИК. А это наши мальчишки. Бойцы наши, наш авангард, передок, так сказать… Тоже трое. Разные все из себя такие. Косточка, Серега и Эдик. Мальчишки, поздоровайтесь с Василием Петровичем.

Мальчишки кивают.

ПЕТРОВИЧ. Нет, сука, не помню. (Пьет.) А где Охотовед? Мы же с ним вчера бухали. Может, он че помнит?! Стасик, слышь, не в падлу, глянь Охотоведа… Видишь, какой я…

СТАС. Конечно. Отдыхайте, Петрович.

ПЕТРОВИЧ. Ты им скомандуй уже чего-нибудь, а то стоят, как в карауле у мавзолея, и не моргают, в натуре…

СТАС. Расслабьтесь, девочки.

ПЕТРОВИЧ. Вольно-на! Разойдись-на по шконкам! (Пьет.)

Агитбригада робко расходится.

МАДЛЕН. Уважаемый, может, массаж пока?!

ПЕТРОВИЧ. Умеешь типа?! Давай, мастырь…

ВИКА. А че, нам и втроем не слабо, да, Кристя?!

МАДЛЕН. Я одна троих стою, да, уважаемый?!

КРИСТЯ. Слышь, не тупи, нам-то че пока делать! Втроем-то баще!

ПЕТРОВИЧ. Эй, мальчиши, вы типа прижмитесь уже! Не стойте над душой! Сейчас вспомню, че хотел, и решу, куда вас! Ну, давайте, девоньки, я ваш, в натуре…

Снимает шарф, расстегивает олимпийку, обнажает разрисованный торс. Закрывает глаза. Мадлен массирует ему плечи. Вика пьет из горлышка, протягивает бутылку Кристе, та тоже пьет.

ПЕТРОВИЧ. В натуре, помню эти руки… Век свободы не видать. Как, говоришь, кличут?

МАДЛЕН. Мадлен я…

ПЕТРОВИЧ. Это понятно, а по жизни?

МАДЛЕН. Так-то Алена.

ПЕТРОВИЧ. Эх, Алена, хорошие у тебя руки! Пацаны, че молчите?! Спойте уже чисто душевное чего-нибудь, если не в падлу, конечно… За пацанов там, за мать, за жизнь, за тюрьму…

Пацаны совещаются. Серега запевает, остальные подхватывают бессмертную “Мурку”. Петрович подпевает, Мадлен, Вика и Кристя массируют ему плечи и грудь. Появляется Стасик.

СТАСИК. Нет нигде. Вы его никуда не посылали?

ПЕТРОВИЧ. Стасик, ну ты как медведь-шатун, всю малину мне изгадил… Куда ж он делся, в натуре?! Куда может Охотовед с похмелья податься?! Это же чисто этот, ну, как его?!

СТАСИК. Нонсенс?!

ПЕТРОВИЧ. Вот я и говорю, нонсенс. Так! Чисто все ждем Охотоведа. Не, ну я не виноват, в натуре, что не помню. Так ведь?! Или кто против?!

ВИКА. А я курить хочу…

КРИСТЯ. А че тупишь-то, покури!

ВИКА. Петрович, можно я покурю?!

ПЕТРОВИЧ. Только не при мне чисто, я типа в завязке. Ночью, помню, курили с Охотоведом, чисто на убой, курили.

СТАСИК. А что еще помните?!

ПЕТРОВИЧ. Еще, помню, пили на убой.

СТАСИК. Жаль…

МАДЛЕН. Не легчает, уважаемый?!

ПЕТРОВИЧ. Хорошие у тебя руки, Алена…

ВИКА. А может, вы еще чего хотите, нет?

КРИСТЯ. Че тупишь-то, видишь, плохо мужчине.

СТАСИК. Я, конечно, боюсь показаться навязчивым… Нет, спрошу. А мальчишки вам зачем, Петрович?! Может, вы кино для взрослых хотели снять вчера?! Нет?! Ошибаюсь?!

ПЕТРОВИЧ. Да не помню я! Ты не видишь, в натуре?! Где Охотовед?! Он всегда все помнит…

МАДЛЕН. Я вот если не помню чего со вчера, ну, если перепью, то снова напиваюсь и вспоминаю…

СТАСИК. Наверняка еще какие-нибудь, более гуманные способы! Хендехох просто и немцы!

ВИКА. А че?! Нормально… Бухнуть до вчерашнего состояния и вспомнить…

СТАСИК. До вчерашнего не надо… Нет, ну если вы хотите, Петрович, то бухните, конечно… А может, так попробуем, я вопросы буду задавать, а вы отвечать, не думая…

ПЕТРОВИЧ. Ты че, следак?! Вопросы он тут мне задавать будет! Слышь, нет, я сам с кого хочешь спрошу! Кто в земле морковку красит, а, Стасик?! Откуда в сыре дырочки?! Я расскажу тебе, в натуре, за мамину маму! Вопросы он мне задавать будет!

СТАСИК. Простите, конечно, Петрович, но не верю я, что можно вообще ничего не помнить. Я по себе, конечно, сужу… Простите, я так взвинчен сегодня, просто хендехох!

ПЕТРОВИЧ. Че сказал?! Повтори, в натуре!

СТАСИК. Я так взвинчен сегодня, просто хендехох…

ПЕТРОВИЧ. А еще?!

СТАСИК. Не верю я, что не помнить можно…

ПЕТРОВИЧ. Во! Точно! Это, сука, помню! Вчера мне Охотовед про фраера рассказывал, который так кричал “Не верю, в натуре! И все тут!”

СТАСИК. Про Станиславского?! Охотовед?!

ПЕТРОВИЧ. Не понял?!

СТАСИК. Ну, это режиссер такой был, это его известная фраза… Ну, давайте, распутывайте…

ПЕТРОВИЧ. Слышь, нет, ну не помню я. “Не верю!” — помню, остальное — чисто не помню. Че я, не человек-на?! Отдохнуть не могу по-людски?!

МАДЛЕН. Руки затекли. Я отдохну, уважаемый?!

ПЕТРОВИЧ. Так, короче, тема такая. Пока-на я не вспомню, че намутил вчера, никто чисто никуда не уходит! Отдыхаем культурно, ждем Охотоведа! Вкурили тему?! Стасик, веди всех в сауну, чисто там тусаните. А я тут в одного покубатурю…

ВИКА. А может, и вы с нами в сауну?!

ПЕТРОВИЧ. Все, хорош базарить-на!

СТАСИК. Так, жопки в горсть собрали и вперед.

Агитбригада уходит. Петрович пьет.

ПЕТРОВИЧ. Не верю! (Пауза.) В натуре, че к чему! (Пьет.)

2.

Сауна. В предбаннике за столом сидят Петрович и мужчина лет 60-ти. Мужчина скатертью протирает стекла очков. Это Охотовед.

ПЕТРОВИЧ. Охотовед, слушай, ты же мне чисто как старший товарищ, как батя. Скажи, ну вот чем братву приколоть! Чисто так, чтобы они от зависти зачесалась! Нет, реально, давай замутим чисто, чтобы красиво!

ОХОТОВЕД. Есть у меня одна шахматная мысль… Выпьем. (Разливает, гладит рукой правый бок.) Потерпи, моя родная, не серчай, еще немного осталось…

ПЕТРОВИЧ. Ты с кем там?!

ОХОТОВЕД. Да с печенью. Чего-то шалит последнее время. Вот и разговариваю, живая же… Ну, давай…

ПЕТРОВИЧ. Ну, за печень!

Пьют, едят. Курят.

ПЕТРОВИЧ. Ну, давай, напряжемся и захерачим чего-нибудь такое…

ОХОТОВЕД. Помню, у нас в Пушмехе как-то конкурс самодеятельности затеяли… А я староста, мне и думать… Я же всегда по жизни смотрящим был! Ну и вот… Я ночь побухал и придумал. Да, Пушмех — это вам не шарага какая-нибудь! Давай, выпьем еще, и расскажу тебе, чего надо!

ПЕТРОВИЧ. Давай сейчас говори, а то накидаешься опять…

ОХОТОВЕД. Не поймешь. Выпьем. (Разливает, гладит бок.) Не сердись, моя хорошая. Ну, за мозги!

Закусили. Курят.

ОХОТОВЕД. Так вот, я придумал агитбригаду зашарашить, ну, типа тетра такого. У нас в Пушмехе такую мутку до меня никто не мутил. Специализация другая, сам понимаешь — меха, пушнина. А я чисто придумал! Да… И первое место взяли. Вот! А теперь прикинь, че к чему, сообрази… Ничем конкретным, реальным ты не понтанешься, а вот театр — это театр, в натуре! Те-а-тр! Понял мою шахматную мысль?

ПЕТРОВИЧ. А че, в натуре… У кого из братвы чисто свой театр есть?! Да хрен наны! Нету! Ну, ты и голова, Охотовед! Я ж чисто в детдоме тоже играл в одной постанове…

ОХОТОВЕД. Зря я, что ли, три года в Пушмехе отмотал. Помню, буряты один раз нас херачить пришли… Ну и вот…

Петрович его не слышит, он закрыл глаза и видит актовый зал в детдоме… Сцена. На сцене он, Петрович, в шортах и пионерском галстуке поверх рубахи.

ПЕТРОВИЧ. Аркадий Гайдар. Сказка о Мальчише-Кибальчише. Отрывок. “Эй же, вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть, дожидаться, чтоб буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство”? (Открыл глаза.)

ОХОТОВЕД. Вот я тебе и говорю. Мы бурятам чисто так вломили…

ПЕТРОВИЧ. В натуре, театр хочу!

ОХОТОВЕД. И с тех пор буряты нам за водкой бегали…

ПЕТРОВИЧ (вслух). “Как услышали такие слова мальчиши-малыши, как заорут они на все голоса! Кто в дверь выбегает, кто в окно вылезает, кто через плетень скачет. Все хотят идти на подмогу. Лишь один Мальчиш-Плохиш захотел идти в буржуинство…”

ОХОТОВЕД. Это к чему ты тут сейчас?!

ПЕТРОВИЧ. Да в детдоме на конкурсе чтецов читал… Так я тоже артист, в натуре! Забыл только…

ОХОТОВЕД. Был у нас похожий случай в Пушмехе… Один пацан…

ПЕТРОВИЧ. Я помню, ты рассказывал уже… Слушай, театр — это реальный понт! А кто чисто играть будет?! Может, из нашего Дворца кого заказать?!

ОХОТОВЕД. У меня там корешок один есть, кулисы раздвигает, мотали мой первый срок вместе. На днях с ним бухали в ДК, тишина там… На гастролях все.

ПЕТРОВИЧ. В натуре, че за жизнь пошла. Только конкретная тема обрисовалась, и на тебе перо в бочину…

ОХОТОВЕД. Не пыли. Давай выпьем и сообразим. (Разливает, поглаживает бок.) Ты моя драгоценная… За театр!

Пьют. Долго молчат.

ОХОТОВЕД. Есть у меня еще одна мысль шахматная. Знаешь такой анекдот…

ПЕТРОВИЧ. Да знаю я… Давай, за театр лучше перетрем!

ОХОТОВЕД. Не суетись, как фраер! Знаешь, и молодец… Сам с усам, в натуре!

ПЕТРОВИЧ. Ты же мужик, не огорчайся на меня… Давай, трави… Ну, погорячился. Ну, не знаю я твоего анекдота, в натуре! Давай я еще тебе налью!

ОХОТОВЕД. Петька с Чапаем станицу заняли, порубали всех к едрене-фене, сидят, как мы, пьют. Тут Чапай кричит: “Бабу хочу, только чтоб гимназисткой была”. А Петька: “Мы ж порубали всех, где я тебе гимназистку найду?!” Чапай шашкой машет: “Зарублю к едрене-фене матери! Тащи гимназистку…”

ПЕТРОВИЧ. Ну и?! Это ты типа к чему?!

ОХОТОВЕД. Ты слушать будешь или гундеть?! Идет Петька по станице, видит, шмара пьяная сидит… Он к ней: “Типа сыграешь гимназистку?” А она: “Кого я только за свою жизнь не играла”. Петька пообещал ей часы, которые Буденный подарил. Пришли, а там жопа! Чапай на столе, шашка под столом. Петька часы ей отдал, выпил с ней конкретно и вырубился. Она сидит такая, на часы смотрит и говорит: “Мужчины, я чего-то не поняла, меня кто-нибудь иметь будет?! А то ж я в гимназию опаздываю!”.

ПЕТРОВИЧ. Ну?!

ОХОТОВЕД. Не смешно?! А может, девушек легкого поведения?

ПЕТРОВИЧ. Головняков выше крыши, денюха послезавтра, а ты за баб!

ОХОТОВЕД. Не пыли! Не сечешь ты мою шахматную мысль! Сними баб, и они типа артистки у тебя будут… Сечешь?

ПЕТРОВИЧ. Секу. А они че, умеют?!

ОХОТОВЕД. Был у нас один такой тормоз в Пушмехе. Пару раз темную сделали, и прошло у него! Анекдот со смыслом был, не понял, нет?!

ПЕТРОВИЧ. В натуре, чисто дошло! Баб вызвать и мужиков!

ОХОТОВЕД. Ну, это как хочешь уже…

ПЕТРОВИЧ (набирает номер). Нет, реально, театр — это тема! Алле, Стасик-на! Это Петрович! В смысле, какой?! Ты попутал чего-то, Стасик?!

3.

Сауна. Молодые люди сидят особняком, уткнулись в сотовые телефоны. Девушки красятся, пилят ногти, болтают.

ВИКА. Хреново, когда клиент не помнит. Попали мы, прям чую…

МАДЛЕН. Сейчас бухнет и вспомнит!

ВИКА. А ты типа ясновидящая у нас!

МАДЛЕН. Я не первый день в профессии, так что не надо ля-ля!

ВИКА. Ой-ой-ой, какие мы не простые! Ладно… Давайте хоть побазарим… Кто че летом делать будет?

КРИСТЯ. Каникулы себе летом устрою. Денег еще подзаработаю и уеду насовсем от вас.

ВИКА. Ты уж чисто определись, на каникулы или насовсем…

МАДЛЕН. Было бы куда ехать, я бы уехала…

КРИСТЯ. Я лично на “Дом-2” поеду. Давно хочу… Решилась вот. Вчера смотрела и плакала, там один мальчик есть, Степа, хороший… А ему все шалавы какие-то попадаются…

Парни отвлеклись от сотовых, слушают.

МАДЛЕН. А ревела-то че?!

КРИСТЯ. Жалко…

ВИКА. Ой, прям нужна ты там кому!

КРИСТЯ. Хочу, и все… И поеду! Он такой зайчик, я прям теку вся, когда вижу его… А шалавы пользуются тем, что Степа доверчивый! Прям из автомата бы их всех расстреляла и взорвала потом…

ВИКА. И сожгла бы, и пепел бы по ветру!

МАДЛЕН. Суровые будни провинциальной проститутки… А мечты-то какие, “Дом-2”. Я шизею, дорогая редакция!

КРИСТЯ. Я с ним любовь строить буду…

ВИКА. Че?!

КРИСТЯ. Любовь! Разгоню шалав всех и построю. Я уже и стихотворение к кастингу выучила…

ВИКА. Ну, давай, засвети!

МАДЛЕН. Мы вроде как комиссия будем тут… Кастинг на “Дом-2”.

КРИСТЯ. Только вы не смейтесь. Я ж серьезно… А стихи мне подруга школьная в альбоме написала… Называется “Музыкант”. Степа там на “Доме-2” в группе на баяне играет, на гастроли ездит… Только не ржите, а то читать не буду… (Встала, облизала губы, закрыла глаза.)

Подойди — хватит песен — разведи мне колени,

Пусть сливаются в трении влага и тени.

Не люби меня нежно — возьми меня силой…

Глубоко… ещё глубже… чтобы невыносимо…

Ну же резче, певец, не ищи жара в звуке,

Запусти ко мне внутрь театральные руки…

Изогнуться я вся для тебя только рада…

Терзай — разрешаю — а песен не надо!!!

Все дружно ржут.

МАДЛЕН. Не надо песен, в натуре, три вагона! Мне бы твои заботы…

ВИКА. Парни, скажите бабе комплимент, видите же, не в себе!

СЕРЕГА. А шо, красиво… Я бы с ней снялся в кино, если снимать будут…

ЭДИК. А я вот тоже хочу на “Дом-2”. Мне надо, чтобы меня по ящику увидели и в кино позвали.

ВИКА. По ходу дела, ты с нами сначала в кине сыграешь… Прям чую, фигня какая-то нездоровая…

КРИСТЯ. А я все равно со Степой буду. Вот увидите!

КОСТЯ. Я вот думаю, все, ну, ладно, вы, а нас-то на кой заказали?

МАДЛЕН. Не суетись под клиентом! Стасик ушлый, сейчас напоит Петровича, тот и вспомнит все…

ЭДИК. Лучше бы не надо…

СЕРЕГА. А шо еще за Охотовед?!

ВИКА. Кореш Петровича, восемь ходок, три побега… Друган евоный, охотоведом был до тюряги или учился где-то… Прикольный чувак!

МАДЛЕН. Че плетешь?! Охотовед Петровичу, как батя… Петрович еще в детдоме к нему бегал, а он их отрабатываться определял, кого по карманам, кого по хатам. Петрович — форточником был…

КОСТЯ. Попали мы… Быстрей бы уже…

ВИКА. Я вам давно говорю, что прям задницей чую!

МАДЛЕН. Женщина, остыньте! Заманала уже! Колхоз “Светлый путь”! Доярка-передовица, стахановка! Я хренею, дорогая редакция!

ВИКА. Че?!

МАДЛЕН. Хрен во че! Не надо тут театру! Не верю!

КРИСТЯ. Девочки, не тупите! Вы че, ссоритесь?!

ВИКА. Я ее щас мочить буду, в натуре!

МАДЛЕН. Ты так со своим хахалем разговаривай! Со мной не надо так! Я же отвечу!

Вика бросается на Мадлен. Девушки срывают друг с друга парики. Крики, визг, мат. Остальные участники агитбригады пытаются разнять девушек.

4.

Холл. Агитбригада построена перед Петровичем. У Мадлен синяк под одним глазом, у Вики под другим.

ПЕТРОВИЧ. Короче, так. У меня завтра вечером чисто денюха. Пацаны придут, то да сё, все конкретно будет. Хаванина, пойло — этого всего через край, а вот понта хорошего нет. А как реальному пацану без хорошего понта?! Да никак! Мы же напьемся и начнем фраерить друг перед другом. Типа у меня стрип-бар, а у меня казино, а у меня в квартире газ! Мы тут вчера с Охотоведом взвесили все реально, и вот что получается… Чисто по жизни ну всё у всех уже есть, не приколешь за это… А вот так, чтобы не по жизни, чтобы чисто за душу брало, такого нет. Ну, нет чисто такого! И певцов всяких звали, и танцоров, все не в цвет… Короче, я решил театр замутить свой! А?! Не слабо нам?! И постанову братве показать, и ушатать всех! Нормальная тема?! У меня свой театр, в натуре! С живыми актерами! Все же облезут!

Долго смеется. Молчание.

ВИКА. Это че, типа ролевухи будет?!

КРИСТЯ. Да не тупи, сказали же — театр, с живыми…

МАДЛЕН. Уважаемый, а оплата как обычно?!

ПЕТРОВИЧ. За бабло не рубитесь, девоньки, не обижу.

ВИКА . Ну, только если без изврата…

ЭДИК. Это порнотеатр, что ли? Я слышал, что в Москве есть такой, говорят, самый реальный театр там у них.

СТАСИК. Так, тише, девочки, успокоились… Петрович, ну что, всех берете? У вас на сколько человек пьеса, ну в смысле, постанова ваша? Давайте утрясем все, а то мне отъехать по делам нужно…

ПЕТРОВИЧ. Ты не буровь так, Стасик… Я так-то тебя в подельники взять хотел. Ты, надеюсь, не против?! Будешь чисто моим помощником, ты же кончал у нас…

СЕРЕГА. А шо ставить-то будем?

ПЕТРОВИЧ. Вот это правильный пацан. Как зовут?!

СТАСИК. Это Серега…

ПЕТРОВИЧ. Сечешь поляну, Серега… Мы их всех так поставим! Чтобы чисто покраснели все…

КОСТЯ. Надо чтобы смешно было, или как?!

СТАСИК. Это Костя, Костяшка…

ПЕТРОВИЧ. Душевно надо… Чтобы душа сначала развернулась…

МАДЛЕН. А потом свернулась, да, уважаемый?!

СТАСИК. Мы вообще-то про театр тут, вы вникайте уже…

ВИКА. Я за!

КРИСТЯ. Ты сама-то поняла, нет, че сказала?

ПЕТРОВИЧ. Короче, постанова такая будет. До завтра отсюда никто не уходит. Места — завались, как на кладбище… Сауна, бильярд, бар — всё чисто для вас. Но только кого пьяного увижу, не обижайтесь-на, рассержусь! Все, базар окончен, идите шконки делить. Стасик, ты останься, перетрем с тобой.

ВИКА. А я шмотки не взяла, в чем играть-то?

ПЕТРОВИЧ. Не суетись! Так, чисто свободны все…

Агитбригада уходит. Стасик садится на пол напротив Петровича.

ПЕТРОВИЧ. Вот я не знаю чисто какую постанову заделать… Давай, подскажи чего…

СТАСИК. Что-то простое надо, такое, чтобы из детства прям было.

ПЕТРОВИЧ. Вот мы вчера по ходу на этой теме и упились с Охотоведом…

СТАСИК. Может, сказку какую…

ПЕТРОВИЧ. Давай, Стасик, выручай-на… Одно дело чисто делаем. За мной не заржавеет, ты знаешь, не обижу.

СТАСИК. Может, “Красную Шапочку”, эротический вариант… Три женские роли, три мужские, все сходится…

ПЕТРОВИЧ. Шапочку, говоришь?! Не знаю…

СТАСИК. Сейчас с Интернета текст качну, и попробуем…

ПЕТРОВИЧ. Давай-давай, я в этом не секу… Делай че надо, только завтра постанова должна быть!

Стасик уходит, сталкивается на лестнице с Охотоведом.

ПЕТРОВИЧ. Охотовед, ты где, в натуре, бродишь?! У меня тут без тебя мозг вспотел вспоминать… Мы же вчера, оказывается, такую замуту реальную придумали… А я сегодня и не помню ни хрена про театр, про баб… Тут еще Стасик с телками и пацанами…

ОХОТОВЕД. Не пыли, Петрович, я по делу отчаливал! На вот гляди… (Подает Петровичу кипу листов. Берет бутылку, пьет. Принес кресло, сел.) Ну, оценил?!

ПЕТРОВИЧ. Как поставить спектакль за 12 дней с нуля. И че?! Это че за муть?!

ОХОТОВЕД. Это мне в ДК дали, в народном театре. Они летом с пионерами в лагеря ездят и театры там мутят. Вот, взял для тебя, изучай!

ПЕТРОВИЧ. Я, в натуре, твою шахматную мысль не отупляю…

ОХОТОВЕД. Ты накати еще, в башке и посвежеет! Кто спектакль ставить будет?! Пушкин?! Или как его там, Станиславский, вашу маму?! Давай, вникай, в натуре. Сам же решил реально понтануться!

ПЕТРОВИЧ. Я чисто за базар отвечаю… Просто, в натуре, неожиданно… (Читает.) Как за 12 дней сделать спектакль “с нуля”. День первый. Нулевое задание: знакомство. Наш лагерь стоял на берегу озера. Двухэтажный дом: никаких особенных удобств и комфорта. (Кричит.) Стасик, в натуре, давай, веди сюда актеров! Я им чисто лекцию читать буду…

Сауна.

ЭДИК. Что я вам говорил, порнотеатр! Будем, как в Москве! Придется нам этих мадам чпокать. Чур, я самую молоденькую.

СЕРЕГА. А шо, мне она тоже нравится…

КОСТЯ. И мне нравится, чего теперь?! Вот засада, мне через два дня свадьбу вести, а у меня ни сценария, ни костюмов, ни музыки… Попадалово…

ВИКА. Слышь, Кристя, мальчонки по ходу тебя делят! А меня че, никто не хочет? МАДЛЕН. Уймись, звезда, сейчас еще работать придется.

СЕРЕГА. А шо, ты мне тоже нравишься, в теле такая. Есть за шо взять…

ВИКА. А ты бы не говорил, а делал уже… Тем более мне отца надо ребенку… Ты вообще откуда взялся тут?! Ты кто вообще?

СЕРЕГА. Модель я, в агентстве роблю. Там много наших, с Киева в основном. А шо, тело у меня шо надо… Всяко лучше, чем на заводе.

МАДЛЕН. А мне молоденький нравится. Как тебя, сынок? Эдик? Моим будешь… Забудь про Кристю, она неумеха! А я опытная!

ВИКА. Че вы тут губы раскатали. Как Петрович поставит, так и будем стоять… Вот мы попали, в театре же слова еще говорят! Нам че, текст дадут!

МАДЛЕН. Тебе не надо, стонешь, извиваешься, и зашибись.

КРИСТЯ. Я уйти хочу. Прямо сейчас. Я не могу больше изменять Степе…

ЭДИК. А со мной хочешь?! А потом вместе на “Дом-2”. Будем там друг друга поддерживать. Ты мне нравишься вроде… А я тебе как?! Чувствуешь чего-нибудь от меня?

КРИСТЯ. Ну, я не знаю пока… Нормально вроде. Так-то мы с тобой можем как пара прийти на проект… Так даже лучше…

ВИКА. Так, короче, давайте договоримся. На групповуху не соглашаемся, хорошо?! Я сегодня выходной себе хотела устроить…

СЕРЕГА. А шо групповуха?! Нормально, я вот не пробовал еще…

МАДЛЕН. А я тогда с кем? Вика с “шо”, Кристя с “Дом-2”. Зашибись, земная жись! Тогда ты со мной будешь. Как тебя?

КОСТЯ. Костяшка…

МАДЛЕН. Ну и зашибись, Костяшка… Ты, говоришь, свадьбы ведешь?! Возьми меня, я и стриптиз, и приват могу.

6.

Холл. Агитбригада расселась на полу. Все откровенно скучают. Охотовед дремлет в кресле. Стасик прогуливается позади Петровича и Охотоведа.

ПЕТРОВИЧ. Как только дети обустроились, их всех собрали в холле, чтобы объявить правила лагеря. (Пауза.) В натуре, как у нас… Легко себе представить, что такое дети, только что приехавшие в лагерь: они же первый раз вышли в люди! На них смотрят, они других рассматривают. Все в ожидании, волнении. Кто-то уже успел в кого-то влюбиться, кто-то с кем-то поссориться. И вот они собрались: кто на полу, кто на табуретках сидит, кто стоит — одним словом, в хорошей такой тесноте.

ВИКА. Это вы че такое читаете, Петрович?! Это нам типа учить надо?!

КРИСТЯ. Ты че тупишь?! Скажут учить, будем учить…

МАДЛЕН. Что дальше, уважаемый?

СТАСИК. Девочки, вы как разговариваете?! Это что за хендехох, а?! У нас театр или бордель?!

ОХОТОВЕД. Помню, у нас в Пушмехе был один случай похожий…

ПЕТРОВИЧ. Подожди, Охотовед. Так-то она права, муть какая-то… Вот смотри… (Читает.) Наконец предоставили слово и мне как художественному руководителю смены. Я начала так: “Ведь многие из нас действительно еще не знают друг друга. Ну, так давайте знакомиться. Но не просто: вот я такая-то, и вы меня будьте добры слушаться. А по-театральному”. (Пауза.) Муть голубая! Хорошо, Охотовед, я знаю, ты старался. Ладно, читаю дальше, в натуре… “Вот я неизвестно кто, и вы неизвестно кто. Вот мы и начнем сейчас догадываться. Меня, например, зовут — тут я выдержала паузу, — имя мое такое же, как у Пушкина, отчество — по имени основателя северной столицы, а фамилия очень легкая — как у автора “Конька-Горбунка”. (Откладывает листы.) Про Горбунка — это уже перебор, в натуре… Давай без этого… А смешно, у нее отчество, как у меня!

Долгое молчание. Все смотрят на Петровича.

СЕРЕГА. А шо играть-то будем?

СТАСИК. Вы позволите, Петрович? Девочки, собрались все… Будем играть “Красную Шапочку”.

ЭДИК. Ну, что я говорил?! Порнотеатр…

КОСТЯ. Мне без разницы, только бы побыстрее…

ПЕТРОВИЧ. Я чисто не понял?! Типа как быстрее?! Вы не отупили еще, что вы тут до конца? Пока постанову мне не отбарабаните, хрен кто выйдет отсюда!

ВИКА. Так типа че, давайте роли уже, и погнали!

СТАСИК. Так. Ты, Вика, будешь бабушкой. Да, Петрович?!

ВИКА. С фига ли бабушкой? Мадлен старше меня, пусть вот она и будет! Я же не говорю, что Шапочкой хочу! Бабкой — вот вам!

МАДЛЕН. Ты когда себя в зеркало видела?! Я вот знаю, как себя в форме держать!

ПЕТРОВИЧ. А че у них в театрах всегда такие терки?!

СТАСИК. Девочки, я вас предупреждаю последний раз! Следите за базаром, за речью то есть! А лучше язычки в попки засунули и слушаем режиссера, то есть вас, Петрович. У нас времени мало!

ПЕТРОВИЧ. Это чисто я сейчас режиссер, типа по-ихнему? Прикольно! Как кликуха какая, да, Охотовед?! Режиссер!

КРИСТЯ. Я могу бабушку играть. Мне все равно…

ЭДИК. А я слышал, что в Москве сейчас модно, когда женские роли мужчины играют, и наоборот!

ПЕТРОВИЧ. А мы че, типа в Москве? Ты чисто кто такой умный?!

СТАСИК. Это Эдик…

ОХОТОВЕД. Не пыли, Эдик, не надо…

ПЕТРОВИЧ. Короче, баб пусть бабы играют, а мужиков — мужики. Давай, Стасик, рули…

Стасик садится рядом с Петровичем на пол.

СТАСИК. Так, девочки, собрались. Я сейчас читаю текст вслух, потом раздаю роли. И тихо мне тут… (Читает.) “Жила-была в одной деревне маленькая девочка, такая хорошенькая, что лучше ее и на свете не было. Мать любила ее без памяти, а бабушка еще больше. Ко дню рождения подарила ей бабушка красную шапочку. С тех пор девочка всюду ходила в своей новой, нарядной красной шапочке. Соседи так про нее и говорили: “Вот Красная Шапочка идет!”

Под монотонное чтение Стасика сначала Петрович, а потом и вся агитбригада закрывают глаза.

Петрович идет по красивому зданию с колоннами и мраморными лестницами. На Петровиче сюртук. Под ногами паркет. Петрович торопится, на бегу курит папироску. Небольшой холл. Петрович вбегает в него и видит двух солидных мужчин, которые что-то оживленно обсуждают и смеются. Петровичу стыдно, что он курит в таком красивом месте. Он украдкой кидает папироску на паркет и тушит ее ногой. Мужчина видит это и укоризненно качает головой.

МУЖЧИНА. Молодой человек, будьте добры, подойдите. (Пауза.) Вы отдаете себе отчет, где вы находитесь?! Это же театр — храм искусств! А вы! В присутствии двух светил русского театра, Станиславского и Немировича-Данченко, тушите окурки о паркет! Извольте поднять папироску и выбросить ее в урну!

Петрович смущенно поднимает окурок, бросает его в урну. Мужчины провожают его укоризненными взглядами. Петрович заходит за угол, подслушивает разговор.

МУЖЧИНА. Так вот, Костя, в общем, беру я ее за жопу…

Кристя и Эдик, держась за руки, входят в ворота. Над воротами надпись “Дом вечный. Построй свою любовь”. Со всех сторон на них направлены объективы телекамер. Звучит какая-то красивая музыка. Красивые парни и девушки стоят вдоль дорожки и аплодируют Кристе и Эдику, бросают цветы к ногам. В конце дорожки кресло-трон, на нем восседает женщина в маске лошади. Кристя и Эдик подходят к ней, встают на колени. Хором произносят текст.

Кристя и Эдик. Мы, вновь пришедшие на проект, в присутствии наших товарищей торжественно клянемся… Строить любовь, как завещала нам великая женщина-лошадь. Делить радости и горести, постель и продукты с ближним своим. Жить по законам проекта. Жить ради проекта. Гордо нести по жизни звание строитель Любви! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

Женщина-лошадь выдает Кристе и Эдику микрофоны-петлички. Кристя и Эдик целуются. Тут все аплодируют, аплодируют.

Охотовед видит Стасика, который сидит на полу и читает вслух.

СТАСИК. Не успела Красная Шапочка еще и до мельницы дойти, а Волк уже прискакал к бабушкиному домику и стучится в дверь: тук-тук!
Охотовед почему-то видит в Стасике бурята и грозно спрашивает.

ОХОТОВЕД. Кто там?!

Стасик отвечает ему тоненьким голосом с нерусским акцентом.

СТАСИК. Это я, внучка ваша, Красная Шапочка, я к вам в гости пришла, пирожок принесла и горшочек масла.

ОХОТОВЕД. Не гони, в натуре! Ты бурят! Мало мы вас в Пушмехе мочили, сейчас снова огребешь! Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется.
Входит Стасик, на нем бурятская шапка, смотрит по сторонам. Из-за двери выходит Охотовед и бьет Стасика по голове табуретом, смеется.

Мадлен видит себя в дорогом вечернем платье, в драгоценностях и мехах. Вечер Трудовой Славы. Мадлен выходит на пенсию и по этому поводу устраивает прием. В огромной сауне куча гостей. Это бывшие клиенты, коллеги и VIP-персоны. Над импровизированной сценой огромный баннер с надписью: “Я отдала себя всю…” К Мадлен то и дело подводят молоденьких девушек, чтобы представить. Мадлен произносит одну и ту же фразу: “Что я могу тебе сказать, детка, свою работу нужно делать с бесконечной самоотдачей! Любите ли вы профессию так, как люблю ее я?!” Звучит торжественная музыка, входит Петрович. За Петровичем семенит Вика в наряде дешевой уличной проститутки. Она несет на вытянутых руках орден на ленте. Петрович целует Мадлен руку, говорит речь.

ПЕТРОВИЧ. Ну, я чисто-на, как губернатор города не мог на пропустить такое событие, в натуре. Красиво говорить не умею-на… Поэтому, Мадлен, чисто прими в знак уважухи за свой труд, в натуре, этот типа орден “За заслуги перед профессией первой степени”. Вика-на, ты где там гасишься?! Не мельтеши, подай-на орден!

Вика подает Петровичу орден, кланяется и пятится к гостям. Охрана выводит ее из зала. Петрович прикрепляет Мадлен на грудь орден. Мадлен плачет. Зал аплодирует.

СТАСИК. Но, по счастью, в это самое время проходили мимо домика дровосеки с топорами на плечах. Услышали они шум, вбежали в домик и убили Волка. А потом распороли ему брюхо, и оттуда вышла Красная Шапочка, а за ней и бабушка — обе целые и невредимые. (Пауза.) Ну вот, собственно, и все…

Агитбригада, Петрович и Охотовед возвращаются в реальность, тупо смотрят на Стасика.

ВИКА. Хоть убейте, бабку играть не стану… Даже у мамки слов больше… А у бабки одна фраза: “Кто там?” Трое из Простоквашино. Кто там? Кто там? Кто там?

МАДЛЕН. Да достала ты уже, в натуре! Простите, режиссер, сорвалось! Можно без базара, в смысле без текста всякого, так сыграть, что офигеют все!

ВИКА. Вот и играй!

МАДЛЕН. Да легко!

СЕРЕГА. А шо, нормально, если слов нет! Можно я охотником буду?

СТАСИК. Позвольте, Петрович?! Так, тихо, девочки! Я, как помощник режиссера, все уже распределил. Мадлен — бабушка, Вика — мама, Кристя — Шапочка. Эдик — волк. Серега и Костяшка — охотники. Возражения не принимаются. Сейчас я вам даю текст, и у кого он есть, учим. У кого нет, вживаемся в образ. Просто хендехох какой-то! Как будто снова в родном культпросветучилище побывал. Вопросы есть у кого-нибудь?

ВИКА. А в чем фишка-то? Типа по ходу пьесы секс еще будет?!

МАДЛЕН. Как уважаемый режиссер Петрович решит, так и будет. Не гунди не по делу!

ОХОТОВЕД. Помню, как-то у нас в Пушмехе…

ПЕТРОВИЧ. Подожди, Охотовед. Так, я не понял?! Вам че мой помощник сказал?! Быстро учить и вживаться метнулись! Час вам на все! Стасик, ты чисто проконтролируй, чтобы у них все реально было…Типа, репетиция и все такое… Ну, ты знаешь…

СТАСИК. Так, девочки, пошли за мной в сауну…

Агитбригада уходит. Петрович наливает себе и Охотоведу. Молча выпивают, курят.

ОХОТОВЕД. Играет?

ПЕТРОВИЧ. Кто?!

ОХОТОВЕД. Очко, говорю, играет?!

ПЕТРОВИЧ. Ну есть такая тема… Может, ну его на, театр этот?!

ОХОТОВЕД. Не пыли! Ты же вчера уже братве растрещал, что у тебя такая приколюха будет! Не помнишь?

ПЕТРОВИЧ. Че, в натуре? Не помню… Вот я баклан! Надо же так, а?!

ОХОТОВЕД. Так что, давай, накатим еще и чисто успокоимся … Надо еще придумать, где типа сцену устроить…

ПЕТРОВИЧ. Пойдем, поглядим…

7.

Сауна. Вика, Эдик и Кристя сидят рядом, в руках тексты. Серега и Костя уткнулись в телефоны. Стасик говорит по сотовому.

СТАСИК. Я же вам объясняю, девочки на вызове. Да, их выкупили на сутки. Что? Я не могу вам сказать имя клиента. Позвоните на фирму, у нас много девочек… Я понимаю, что вы хотите именно этих, но ничем не могу вам помочь. Повторяю еще раз, при всем моем уважении к вам, не могу. Что? Слышно плохо. Ничего не слышу… Связь плохая… (Отключает.) Просто кино и немцы! Хендехох! Пипец! Аут! Мне еще терок с бандюками из-за вас не хватало. Хромой вас требует! Говорит, приеду сейчас… Угрожает еще, писька такая!

Молчание. Вика громко читает.

ВИКА. Сходи-ка ты, Красная Шапочка, типа к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она.

КРИСТЯ. А за автора кто будет?! Может, ты, Стасик?!

СТАСИК. Я чувствую, я скоро за такого автора буду… Надо Петровичу сказать, пусть сам с Хромым разруливает… Просто кабздец какой-то! Мадлен, ты за старшую… (Уходит.)

КОСТЯ. Может, рванем отсюда, пока не поздно еще?!

ЭДИК. Ага, потом найдут и ногами в тазик с цементом…

МАДЛЕН. Чего раскудахтались? Обычные будни провинциального сутенера. Стасику на дню раз десять так звонят и чего?! У Петровича, как на кладбище, тихо и спокойно!

ВИКА. А я вот нарывалась на Хромого… Мало удовольствия.

МАДЛЕН. Так, учим текст, короче… Давайте, я за Стасика прочитаю. Где там у вас?! (Ей протягивают листы, она долго смотрит, читает медленно.) Как-то раз испекла мама пирожок и сказала дочке… (Пауза.) Ну…

КРИСТЯ. Вика, че тупишь?! Твоя речь…

ВИКА. Да где?!

КРИСТЯ. Да тут же!

ВИКА. А, вот… Сходи-ка ты, Красная Шапочка, к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она.

МАДЛЕН. Собралась Красная Шапочка и пошла к бабушке в другую деревню. Идет она лесом, а навстречу ей — серый Волк. Очень захотелось ему съесть Красную Шапочку, да только он не посмел — где-то близко стучали топорами дровосеки. Облизнулся Волк и спрашивает девочку… (Пауза.) Волк, не спим, твою маму…

ЭДИК. Куда ты идешь, Красная Шапочка?

МАДЛЕН. А Красная Шапочка еще не знала, как это опасно — останавливаться в лесу и разговаривать с волками.

ВИКА. Смешно. Прямо про нас, бабы.

МАДЛЕН. Поздоровалась она с Волком и говорит…

КРИСТЯ. Иду к бабушке и несу ей вот этот пирожок и горшочек масла.

ЭДИК. А далеко ли живет твоя бабушка?

КРИСТЯ. Довольно далеко, вон в той деревне, за мельницей, в первом домике с краю.

ВИКА. Ну и дуры же мы, в натуре, бабы! Вот сказка же, а с каким, типа, смыслом написана!

ЭДИК. Ладно, я тоже хочу проведать твою бабушку. Я по этой дороге пойду, а ты ступай по той. Посмотрим, кто из нас раньше придет.

МАДЛЕН. Сказал это Волк и побежал что было духу по самой короткой дорожке. А Красная Шапочка пошла по самой длинной дороге. Шла она не торопясь, по пути то и дело останавливалась, рвала цветы и собирала в букеты.

ВИКА. И всегда нас обманывают…

МАДЛЕН. Ты уже забодала! Ты еще слезу пусти!

ВИКА. И пущу! Я, может, вот сейчас только все поняла! А че, скажи еще, что не бывает так… Живешь себе, работаешь… И тут, хренак тебя из-за угла мысль умная по башке! А как ты живешь, Вика?! Чем ты занимаешься?! Зачем?!

КРИСТЯ. Точно! Вот я Степу когда увидела там, и подумала… Зачем я изменяю ему?! Я же должна чистой к нему прийти, невинной почти!

МАДЛЕН. Пионерский лагерь “Нюни”! Эй, пионерия, чего разошлись, а?! Почти невинные они!

СЕРЕГА. А шо, охотники-то скоро там появятся?!

ВИКА. Да отвали ты!

ЭДИК. А мне нравится, красиво Кристя говорит, и Вика нормально…

КОСТЯ. Да при чем тут это?! Я вот думаю все, а как мы тебе живот вспарывать будем, чтобы их освободить?! Танец, что ли, какой придумать?!

МАДЛЕН. Ага, танец. Ансамбль песни и пляски, дорогая редакция…

ВИКА. А я еще над гороскопами смеялась… А у меня про сегодня так и написано. Вы задумаетесь о смысле жизни… Вот тебе и Павел Глоба…

КОСТЯ. Давайте дальше, до конца дойдем уже…

МАДЛЕН. Не успела она еще и до мельницы дойти, а Волк уже прискакал к бабушкиному домику и стучится в дверь… Кто там?!

В доме гаснет свет. Долгое молчание.

ВИКА. Вот тебе и Глоба…

Серега видит такую картину. Он с обнаженным торсом, повязывает на голову красную ленту, берет в руки пулемет и идет в темноту. Он — Рембо, он должен спасти беззащитных девушек и двух молодых людей. Он выходит в холл, замирает. Он знает, что в этом холле, как в лесах Вьетнама, кругом опасность… И только он, модель Серега-Рембо, может остановить зло! Он начинает поливать из пулемета во все стороны. При этом кричит: “Шо, падлы, не бачили, шо я Рембо!” Поет какую-то украинскую песню и стреляет, стреляет, стреляет…

8.

Следующий вечер. Та же сауна. Вход в бильярдный зал завешен блестящей тканью, что-то вроде кулис. Громко звучит какая-то блатная песня. Перед сценой за столиками в плетеных креслах расселись братки… Они только что попарились в сауне, сидят в простынях. Имен у них нет, все похожи друг на друга. Пьют, едят, курят, разговаривают.

Из-за кулис выходит Петрович, на нем костюм, галстук. Музыка обрывается.

ПЕТРОВИЧ. Добрый вечер, братва… Я вас собрал, чтоб вы у меня дома чисто отдохнули в праздник мой. Простите, в горле пересохло, волнуюсь типа… Жаль, что не все собрались. Многие ушли от нас в мир иной — Шуруп, Кастет, Чирик, Дятел… Да всех не упомнишь. Еще вот и Хромой вчера в больничку попал, говорит, хулиганы избили. Главное — жив, а с хулиганами разберемся! А теперь театр! Чисто мой, братва, театр! Постанова “Красная Шапочка”.

Братки свистят, улюлюкают. Петрович садится в зал. Занавес раздвигается. Затемнение в зале. На сцене появляется Стасик, одет как рэпер или сутенер из черного квартала. Звучит рэперский бит.

СТАСИК. Жила-была в одной деревне маленькая девочка, такая хорошенькая, что лучше ее и на свете не было. Мать любила ее без памяти, а бабушка еще больше.

Один браток кидает в Стасика колбасой.

БРАТОК. Чисто это же Стасик! Стасян, в натуре! Привет, чушкан!

СТАСИК. Ко дню рождения подарила ей бабушка красную шапочку. С тех пор девочка всюду ходила в своей новой, нарядной красной шапочке. Соседи так про нее и говорили: “Вот Красная Шапочка идет!”

На сцене появляется Кристя в красном пеньюаре, красных чулках. На голове повязана красная бандана. Кристя кланяется в пояс браткам.

БРАТОК. Бля буду, это же Кристя! Кристя, ты супер! Не, в натуре, актриса! Иди сюда, телочка, я тебя приласкаю-на!

Вслед за Кристей на сцену выходит Вика в наряде уличной проститутки, с сигаретой. В руках плетеная корзинка.

БРАТОК. Вот тебе на, Вика. Вика, Вика оторви-ка! Привет! Че, не узнаешь меня?! Ты че с корзинкой?! Иди, поиграем с тобой!

ВИКА (посылает братку воздушный поцелуй). Сходи-ка ты, Красная Шапочка, к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она

БРАТОК. К нам иди! Мы тоже пирожков хотим!

СТАСИК.   Собралась Красная Шапочка и пошла к бабушке в другую деревню. Идет она лесом, а навстречу ей — серый Волк.

На сцене появляется Эдик в набедренной повязке и парике. Изображает культуриста на конкурсе. Подходит к Кристе, обнимает ее за талию.

БРАТОК. А это че за мудло тут нарисовалось, хрен сотрешь?! Ты кто, задохлик?! Ты че к ней жмешься, в натуре?! Ты меня слышишь, нет?!

СТАСИК. Очень захотелось ему съесть Красную Шапочку, да только он не посмел — где-то близко стучали топорами дровосеки. Облизнулся Волк и спрашивает девочку…

БРАТОК. Да он еще и педофил, в натуре?! Ты знаешь, что я с такими на зоне делал?!

ЭДИК. Куда ты идешь, Красная Шапочка?

СТАСИК. А Красная Шапочка еще не знала, как это опасно — останавливаться в лесу и разговаривать с волками. Поздоровалась она с Волком и говорит…

КРИСТЯ. Иду к бабушке и несу ей вот этот пирожок и горшочек масла.

БРАТОК. Че ты с ним базаришь?! Давай его сюда, к нам!

ЭДИК (обнимая Кристю сильнее). А далеко ли живет твоя бабушка?!

БРАТОК. Ты, че не всосал, в натуре, это моя телка!

Браток встал, идет на сцену. Кристя и Стасик пятятся. Браток с ходу бьет Эдика в живот. Начинается потасовка. На сцену выбегают актеры и актрисы, другие братки, Петрович. Начинается драка. Охотовед стреляет из ружья в потолок. Немая сцена.

9.

Холл того же дома. В холле агитбригада, Петрович, Охотовед, Стасик. Все задумчиво молчат, пьют, курят.

СЕРЕГА. А шо, я сильно приложил этого, который Эдика бил?

СТАСИК. Да неслабо! Там кровища из носа так хлынула, прям хендехох…

КОСТЯ. Теперь точно в Москву надо валить, давно собирался… Тут жизни нам уже не будет…

ПЕТРОВИЧ. Никто не тронет, в натуре, я тебе говорю! Шавки они все… Сам же видел, как разбежались, когда Охотовед в потолок с ружья саданул! Не бойтесь, со мной не тронут…

ВИКА. Да уж, не тронут…

МАДЛЕН. Петрович знает, что говорит… Да, уважаемый?

КРИСТЯ. А я тоже уеду. Эдик, ты со мной?

ЭДИК. Поехали… Чего тут ловить…

ОХОТОВЕД. Петрович, ты чего загрустил?! Сам же мне плачешься каждую пьянку, что все достало тебя! Терки, разборки, братва! Шелуха это все! Че у тебя, чиста бабла мало?! Деньги — мусор!

ПЕТРОВИЧ. Да не из-за этого я! Просто праздник чисто испортили! Да, кстати, Охотовед, дойди до сейфа, надо с ребятами рассчитаться. У меня чего-то ноги не идут.

СЕРЕГА. А шо, знатная драка получилась, как на нормальной свадьбе…

ВИКА. Да уж… Вот тебе и гороскоп. В натуре, Паша Глоба…

МАДЛЕН. Петрович, а у тебя нового праздника не намечается?! А то мы с парнями не успели сыграть, обидно… Нет, я за себя сейчас говорю… Короче, мне понравилось… Что-то в этом есть…

ПЕТРОВИЧ. Как в анекдоте, кого я только за свою жизнь не играла…

ВИКА. Это вы про че, Петрович?!

КРИСТЯ. Че тупишь-то, про театр, ясно-понятно!

Появляется Охотовед с двумя пачками денег, отдает Петровичу.

ПЕТРОВИЧ. Ну, налетай, чисто! Зарплата! Кому в рублях, кому в баксах?!

Агитбригада выстраивается в очередь. Петрович отсчитывает деньги, жмет руку каждому, улыбается. Охотовед роется в листках, читает вслух. Те, кто получил зарплату, рассаживаются по местам, пересчитывают деньги, улыбаются.

ОХОТОВЕД. После конца смены мы все, кто связан с театром профессионально, долго не могли в себя прийти: вспоминали и то, и это, и как тот сыграл, и как этот песенку спел… Мы столкнулись с морем, с бурей детского творчества, с их энтузиазмом, с чистыми глазами, с их детской правдой — как будто нахлебались воздуха, озона! Ведь не кривлячные дети-то были! Со всей своей детской достоверностью играли цыпленка, лисенка, ежика… Детского творчества было больше, чем обычного режиссерского. Мы были в полном удовольствии от детей и готовы были благодарить их всю оставшуюся жизнь. Первый вывод — дети талантливы чрезвычайно. И, действительно, со всеми детьми, без исключения, можно заниматься театром.

Под этот текст все, включая Охотоведа, впадают в некий транс и видят свои картинки.

Серега с Костей снимают квартиру в Москве. Ходят на кастинги, подрабатывают в массовках. Серега танцует в стриптиз-клубе, народ дал ему кличку — Тарзан.

Эдик и Кристя — самые рейтинговые участники культового телепроекта “Дом вечный”. Степу выгнали на голосовании до прихода Кристи, поэтому она строит любовь с Эдиком.

Вика по Интернету вышла замуж за американца и уехала в Штаты.

Мадлен открыла свою школу гейш. Передает свой бесценный опыт.

Петрович в кабинете в кресле начальника. На стенах фотографии театральных деятелей и писателей. Петрович листает географический атлас мира. Входит Охотовед, улыбается.

ПЕТРОВИЧ. Где вы пропадали Иван Алексеевич? Я вас жду-жду… Думаю, пора нам уже и на гастроли выехать… Вот, листаю атлас мира, думаю, куда. У вас есть соображения на этот счет?

ОХОТОВЕД. Вы слышали, Василий Петрович, как зал реагирует?! Просто чудо! Такая органика! Особенно в том месте, где про бурятов! Я же вам говорил, что пойдет пьеса моя?! А вы спорили, говорили, что про Пушмех не интересно современному зрителю будет! А ему интересно! Живой нынче зритель!

В кабинет входит Стасик. Он в костюме-тройке. Петрович встает, освобождает кресло. Стасик садится, закуривает.

СТАСИК. А вы что, господа, на поклон не собираетесь? Надо пойти, пусть зритель видит виновников торжества!

ПЕТРОВИЧ. Станислав Сергеевич, как у нас с кассой? Мы тут с Иван Алексеевичем думаем на гастроли поехать, пора…

СТАСИК. Все замечательно, Василий Петрович, только с буфета сегодня половина выручки! Помните, я настаивал, что кроме коньяку еще и водочку закупить надо?! Так я оказался прав! Идет народ! Потоком идут! И бутерброды с селедочкой не подвели. Так что с кассой все хорошо, не волнуйтесь. Повезло вам с директором!

ОХОТОВЕД. Да уж! Такого директора еще поискать… (Достает из кармана пиджака фляжку, пьет, протягивает Петровичу.)

ПЕТРОВИЧ. Станислав Сергеевич, пригубите, добрый коньяк, армянский…

СТАСИК. Благодарю вас, мне еще финансовый отчет надо доделать… Вы не опоздаете на поклон?

ПЕТРОВИЧ. И правда, Иван Алексеевич, пора уже, идемте. Всего доброго Станислав Сергеевич, а насчет гастролей, я попрошу вас, подумайте…

СТАСИК. Всего доброго, господа…

Петрович и Охотовед уходят. Стасик кладет ноги на стол, достает из бара пиво, пьет из бутылки.

Петрович и Охотовед вместе с актерами, взявшись за руки, выходят на поклон. Зрители не отпускают, вызывают на бис. Еще и еще. Аплодируют.

Конец

 


18 +

Владимир Зуев
ПАРТИЯ

Игра в одном действии

Утро. Москва. Площадь Пушкина. “Пушка”. Милиционеры в куртках своих кожаных, как пингвины, стоят, ежатся, зевают, кучкуются. Вон таджики в красных жилетках ходят мимо, типа мусор убирают. Такие же, как и я, “понаехали”. Только они в жилетках, а я в пуховике. У них шапки с Черкизона, а у меня в “Спортмаксе” куплена за двести рэ. И нам одинаково холодно. Но они убирают мусор, а у меня встреча назначена. Поэтому я стою на месте, а они ходят… Им теплее. Я всегда сам с собой разговариваю, когда мне неуютно. Привычка. Как-то рассказал одному знакомцу, что базарю сам с собой, он долго молчал, курил, потом выдал: “Знаешь, чего скажу тебе, Валя, надо тебе пить завязывать”. Я ему: “В смысле?” А он мне: “Белка это!” Я сначала напрягся, а потом решил, да и фиг с ней, с белкой, вдвоем веселей. (Пауза.) Я вот давно заметил, тут, в Москве, что-то не то со временем. Договоришься с человеком, неважно, москвич он или “понаехали”, встретиться в восемь на “Пушке”. Стопудово в восемь тридцать он позвонит и скажет: “Старик, ты на месте уже? Да я понял! Просто пробки. Все, бегу до метро, минут через пятнадцать—двадцать буду. Обнимаю!” Что за приколы? Восемь тридцать плюс двадцать, получается восемь пятьдесят. В это время снова звонок: “Слушай, старик, меня тут перехватили по делу. Это на час-полтора! Ты пока кофе выпей. Ну, все, обнимаю!” Ты идешь пить кофе, и понимаешь, что Москва не твой город. (Пауза.) Что ты так подозрительно смотришь на меня, пингвин? Надо достать сотовый и сделать вид, что я разговариваю. “Да, алло. Ну да, на месте я. Как где? Где договаривались, на “Пушке”. Показываю рукой на кинотеатр “Пушкинский”, на памятник Александру Сергеевичу, типа объясняю “понаехали”, куда идти. Все, отвернулся пингвин, конец связи. Можно закурить. Ну, где ты, товарищ Хьюго из Бельгии? Где тебя носит? Надо бы смс написать, и эта мысль меня угнетает. Во-первых, холодно, а во-вторых, надо писать на латинице. Ладно, покурю и напишу. Ой, какой прикольный тип нарисовался. Я таких называю “персонажами”. Ходит вдоль лавочек, разговаривает с народом, со всеми подряд. Одет нормально, с пакетиком. Даже так, руки жмем?! Сейчас, стопудово, ко мне подойдет, надо уткнуться в телефон и реально написать Хьюго смс. Ну, что ты встал надо мной, не видишь, занят человек?! Давай, двигай дальше. Хьюго, ты где, я на Пушкинской, жду. Ну, че, где он там? Нормально. Прямо напротив моей скамейки, стелим газеты на мостовую. Ага, мало, еще один слой добавим? Мило! И еще один? Чего дальше? Жаль, что не лето, сидеть бы тут целыми днями и глазеть на всякую дурь, красота! Ага, в шахматы играть собрался. В шашки? Круто! Как он их расставляет, это что-то! Нет, не надо на него смотреть, а то он сейчас расставит и будет звать сыграть с ним. (Пауза.) Я сижу на мостовой на газетах и играю в шашки с городским сумасшедшим. Меня тут же примут, а его не тронут даже. Судя по тому, как он обход скамеек совершал, он тут живет практически. Телефон буду изучать. Антон. Антон. Уехал сюда, и привет, и хз где он тут. Алиса. Алиса — прелесть. Алиса — актриса. Тоже здесь где-то. Уехал в Москву человек, и сия пучина поглотила его. Звони не звони, абонент временно недоступен. Василий. Привет, Васек! А че, на “Б” нет никого? Ну да, из мужских имен только Борис, а чего еще на “Б”? Ну не будешь же писать “Бляди”, это же не имя, это подзаголовок целый. Василий, Вера, Володенька. Володенька, я же тебя зубами грызть буду, слышишь?! Надо к тебе в гости выбраться, Володенька. Герман. Надо же, кто у меня есть тут. Откуда? (Пауза.) Вы мне? Надо было сразу пересесть, теперь не отвяжется. Не, я в шахматы только. Обиделся! Ой, ой, ой! Шашечки в коробку складывает. Как он это делает, вы только посмотрите! Все, идем домой?! Походу, нет! Только не ко мне! Встать и уйти? А с чего бы ради? Ну, сижу и сижу! Кого-то он напоминает мне…

Он. Я не помешаю?

Я. Так уже… В смысле, сидите, места хватит…

Вот я попал, товарищи. А чего он пакет свой оставил на газетках?

Он. Значит, вы только в шахматы играете?

Я. Вы пакет свой оставили.

Он. А в шашки?

Вот и все, пингвин идет в нашу сторону.

Я. Пакет, говорю, забыли…

Он. А чего вы так боитесь милиции?! Зря! Давайте сыграем одну партию. Я вам категорически заявляю, пока вы рядом со мной, ни один милиционер не спросит ваших документов. Ну? Я расставляю?

Нет, а по мне так видно, что я пингвинов шугаюсь?

Я. Вы зря расставляете, я не играю в шашки, и с чего вы решили, что я боюсь?

Он. У вас какая-то проблема с документами? Вы с тревогой смотрите в их сторону.

Я. В смысле? А это с чего вдруг?

Он. Нет, на террориста вы не похожи, на барыгу тоже. Опять же не производите впечатления человека, совершившего преступление. Я прав? Вы же не преступник? Значит, документы…

Что за бред? Я бы уже встал и пошел, но у памятника стоят три пингвина, а этот товарищ обязательно будет кричать мне вдогонку, и все, кабздец…

Я. А вы из органов, на пенсии теперь, нет?

Он. Я думаю, что у вас нет прописки. Белыми или черными? У меня был такой период в жизни, и взгляд у меня был такой же, как у вас. И все же какими?

Я. Да? И что это за взгляд? Зря переживаете, все есть у меня! Вам-то какое дело, вообще?

Угораздило же… Еще Хьюго где-то лазит. Нет, чтобы по Интернету все вопросы с переводом решить. Нет!!! Валя, надо встретиться в Москва, нам надо общаться, надо говорить. У него-то дела тут еще есть свои! А я? Приперся сюда, ну ладно, по редакциям прошелся, рукописи оставил.

Он. Я люблю играть черными. Мы точно раньше не встречались?

Я. Согласен на белые. А с чего бы нам встречаться?

Товарищ, я не узнаю вас в гриме! Ты кто такой, мужик?! Что за развод тупой?

Он. Итак, используется доска восемь на восемь клеток. У каждого из нас, изначально, по двенадцать фишек, или простых шашек. Вот они, на первых трех рядах с каждой стороны. Шашки движутся по чёрным полям и могут вставать только на незанятые поля.

Засада. Нет, засада. Это теперь надолго. А пингвинов все больше и больше, и Хьюго, козел, пропал. Надо еще раз смс отправить.

Простая шашка может ходить по диагонали вперёд на одну клетку и бить вперед и назад.

Говори, дядя, мне бы только Хьюго дождаться, он иностранец, с ним мы прорвемся хоть куда.

При достижении дамочного поля или при бое через дамочное поле простая шашка превращается в дамку и продолжает бой по правилам дамки. Я не сильно перегрузил вас?

Я. Нет, нормуль. Все предельно понятно… Интересно даже. Вы специалист по шашкам? Спортсмен? Вы на деньги играете? Я на деньги не играю, извините, принцип.

Ага, спортсмен-шашечник! Шашист-затейник! Шашки-дамки! Ага-ага! Все нормуль!

Он. Так вот, за один ход шашку противника можно побить только один раз. Побитые шашки противника снимаются только после завершения хода.

Я. У вас пакет не утащат?

Он. Мы же с вами должны партию разыграть, пока вы не ушли.

Ага! Разыграем! Точно! Так, пакет взяли. Куда это мы? Ты, олень, на кой к пингвинам идешь. Эй, ты че на меня рукой показываешь? Ну, спасибо, сука Хьюго, не забуду тебе. Где встретимся, говорю, а он: “Я знать только Красный площадь и Пушкин”. Ладно, хоть не у Кремля сейчас торчу. Давай уже, Хьюго, гони сюда. Даже если его набрать, он всяко не ответит — роуминг, вашу маму. Идет, шашкист-затейник!

Он. Я не помню, на чем я остановился. А, вот… Пропуск хода не допускается. Ну, и самое главное, цель игры — съесть или лишить возможности хода все шашки противника. Начнем? Может, пятьдесят грамм для храбрости? У меня коньяк есть.

Ага! Легко! Только схожу за памятник, отолью и накачу! А че мне?! Вот будь у меня эта сраная прописка, я бы вам сейчас тут все кусты обоссал. Вот просто так, из принципа!

Я. Нет, спасибо, я с утра не пью. А то с утра выпил и весь день свободен.

Он. Точно! Именно! Вот поэтому я и прихожу сюда каждое утро с шашками и коньяком.

Ничего себе! Вот это фляжка! Нормально! Это же поллитра минимум!

Я. Хорошая фляжка у вас…

Он. Тогда за все хорошее!

Нормально он так, по-доброму отпил, не по-детски… Теперь есть вариант, что сначала пингвины его примут…

Я. А почему вы решили со мной сыграть, народу-то вон сколько?!

Он. А почему вы сели на мою любимую скамейку?

Ага, вопросом на вопрос?! Погнали!

Я. А почему я не должен был на нее садиться?

Он. А почему у вас нет прописки?

Слушай, ты одолел уже с этой пропиской. Там пингвины, тут этот! Хорош жути нагонять, дядя, мне и так не слишком комфортно! Еще и Хьюго потерялся на хрен!

Я. Мы уже на ты?

Он. А чего ты напрягся сразу?

Урод! Еще и улыбается! Бляха, на кого-то он похож…

Я. А ты кто такой, дядя, чтобы я тебе отчитывался?

Он. Дядя? Мы уже на ты? Можешь сейчас встать и уйти, я не против. Боишься? Конечно, я тут такой шум подниму, если ты пойдешь! Сиди ровно!

Дать бы ему по морде и уйти. Смотрит и улыбается. Надо же с утра в такую ерунду вляпаться.

Я. Чего надо, дядя?

Он. А я тебя сразу узнал. Краем глаза тебя увидел и узнал. Привет, Сергей!

Я. С фига ли баня-то рухнула — Сергей?!

Он. Дай я паспорт посмотрю?

Я. А с какой стати, дядя?

Он. Слушай, а чего ты напрягся так, а? Я тебе свой даю, а ты мне свой! Надо же знать, с кем будешь партию играть?! Нет, неинтересно тебе, кто я, Сережа?

Бляха, как я ненавижу это имя. Почему меня все пытаются назвать Сережей? Когда я спрашиваю, они отвечают, тебе так подходит! Охренеть, как подходит! Идите на хер! Все, пингвины куда-то свалили, пора и мне.

Он. А вы разозлились!

Я. Да что вы?! С чего бы мне?!

Он. Простите, это была провокация с моей стороны. Не обращайте внимания. А почему вы до сих пор не ушли? Вы ждете кого-то?

Я. Воздух свеж, Пушкин прекрасен, сижу и наслаждаюсь. Думаю, может, мне в шашки с кем сыграть, а тут вы! Судьба, да и только! Мы же все чего-то бежим, куда-то торопимся, суетимся. И все по мелочи, несерьезно как-то… Еще вопросы? Простите, у меня телефон…

Ну, все правильно. Хьюго заблудился в метро и будет минут через 15-20. Просто это Москва!

Он. Вам уже надо идти?

Я. Это что-то меняет в вашей жизни? Я, честно, не могу понять такой интерес к своей персоне! Чем обязан? Оглянитесь, на лавках сидят человек тридцать, а вы ко мне…

Он. У них у всех на лицах написано, простите, “отвали!”, и мне это неприятно.

Я. Ну, допустим. А загоны про ментов, паспорт и прописку — это зачем?

Он. Да чтобы вы сразу не убежали. Зацепить вас надо было.

Я. Психолог вы?

Он. А вы прописки по идейным соображениям не имеете? Если да, то это крайне интересно. Нет?

Я. Знаете, почему не ушел сразу? Хотел за вами понаблюдать. Я редко подобное вижу, и это во мне восторг вызывает…

Сейчас обязательно задвинет, что-нибудь умное и длинное. Сейчас бы коньяку пригубить, чтобы не так тоскливо было. Как же он похож на кого-то…

Он. Вы писатель? Журналист? Нет, что-то связанное с кино? Может, коньяку?

Я. Почему вы любите черными играть?

Он. Хотите, скажу, чем мы с вами похожи? Нам нравится наблюдать. Только вы это делаете из страха, а мне скучно. И никак не наступит конец света…

Как это он про коньяк понял? По-любому, он психолог и психиатр на пенсии. Они очень похожи со своими пациентами.

Я. Коньяку вы говорите? Давайте.

Он. Только вы не торопитесь, распробуйте, добрый коньяк.

Бляха, что за развод?! Это же вода! Улыбаемся, хлопочем лицом. А вообще, у нас за такие приколы морды бьют, и правильно делают.

Я. Да, действительно, замечательный коньяк. Сколько лет? Пять, семь? Армянский, молдавский?

Он. А вы молодец, верный ход. А хотите действительно коньяку?

Я. А я что только что пил?

Он. Нет, правда, хотите? Дагестанский, трехлетний.

Я. Ну, разве что этот запить!

Гад, у него сколько фляжек с собой? Мммм! Реально коньяк! А ты веселый, дядя!

Он. Теперь все без обмана?

Я. А что это за прикол с двумя фляжками? Тоже от скуки?

Он. Когда предлагаешь человеку коньяк, он отказывается. Пьешь сам, он завидует. Предлагаешь еще раз, он пьет и удивляется, чему же он завидовал?! А потом все по-настоящему, без обмана.

Я. Вам еще лицо за это не били?

Он. Хотите совет? Если вам не хочется, чтобы та или иная ситуация случилась с вами, не думайте о ней, не озвучивайте ее.

Нет, реально, он приболтает любого. Отвечать вопросом на вопрос надо уметь! Надо так ответить, чтобы все… Продолжаем нашу тему!

Я. Так что с лицом?

Он. А что с пропиской?

Я. Били?

Он. Отсутствует?

Я. Допустим…

Он. Предположим…

Я. И давненько вы тут обитаете?

Он. Как скучно стало…

Я. Я бы коньяку еще выпил, угостите?

Он. Я сказал милиционеру, что у тебя нет паспорта. Он на тебя посмотрел и сказал: “Я чую, у кого есть, а у кого нет”. А я ему: “Да точно нет, товарищ милиционер, приглядитесь хорошенько”.

Одолел уже! Еще и под руку! У нас за такое морду бьют!

Я. Врете.

Он. Пойдем, проверим, если не ссышь!

Я. На слабо?! А чего бы вам за памятник поэту поссать не сходить?

Он. Цель?

Я. Оправдывает средства! Скажи-ка, дядя, ведь не даром?! Ну? Все?! Поговорили?

Он. Я прошу прощения, я вас оставлю на пару минут. У меня почки застужены. Я скоро…

Давай! Беги! Не расплещи только! Шашкист! Как он достал с этим паспортом! А так, просто отпадный типаж! Мне уже интересно, что дальше будет. Его фиг победишь, нормальный он или гонимый. Это вам не мелочь по карманам тырить! А коньяк хороший, я согрелся сразу. Надо еще накатить…

2

Снова утро. Снова Москва. Та же “Пушка”. Пингвины на месте. Бляха, ежатся, кучкуются. Привет таджикам! Мети лучше, товарищ! Я всегда сам с собой разговариваю, когда мне с похмелья. Так веселее. Вообще, похмелье великое состояние. Стебное! Лихое! Все по… Пошли все на… Ну, это если правильное похмелье, если не лежишь дровами и за голову держишься! Другое похмелье, веселое! Я вот давно заметил, что с похмелья время растягивается. Вот едешь трезвый на метро от станции до станции, ну, допустим, две минуты. Похмельному кажется, что едешь минут сорок. Супер состояние, надо только уметь его использовать. (Пауза.) Ну, чего смотришь, пингвин? Видишь, я добропорядочный гражданин. Лозунги не ору, в кусты не ссу. Гранат и наркотиков нет! Блин, как мы вчера зажгли с Хьюго на Патриках! Жесть! Он пел народные бельгийские песни. Фотографировался со всеми телками, что проходили мимо нашей лавки. При этом улыбался и кивал головой на их груди: “Мол, смотри, все видать!” Потом он объяснил мне, что у них, там, нельзя так пялиться, это сексуальное домогательство! А у нас можно! У нас и без прописки можно! Хорошо, хоть до пьянки начали переводить мою книгу. Ему нравится, он, дятел, называет это русский экстрим! Ага, экстрим! Поживи так пару лет, и все поймешь! Это нельзя, то нельзя… Загоняешь сам себя в такую задницу… Остается только бухать! Мети лучше, таджик, и вот тут между мной и Пушкиным… Вот так, умница! Надо же, как вчера этот шашист-психолог пропал. Пошел поссать, и все. Мы с Хьюго еще минут пятнадцать ждали его, потом все сгребли в пакет — и с собой. Интересно, Хьюго сегодня будет добираться, как вчера? Я его довез до гостиницы, а сам к другу в Домодедово рванул. Я-то уже здесь, а Хьюго нет. И шашкиста нет. Нет, в Москве бывает хорошо, когда забываешь, что это Москва, и тупо не напрягаешься! Еще одно замечательное свойство столицы — всем на всех насрать! Делай что хочешь, только не при пингвинах, и все зашибок! Странно, чего-то сегодня немноголюдно. Вот! Мой друг Пиши-читай! Ага, та же траектория, снова с пакетом. Жмем всем руки, говорим! Ишь ты, Птица-говорун. Ну, чего ты там застрял, ходи сюда, я тебе пакет твой верну. Не понял?! Это как это так? Опять газеты стелим. День Сурка, нет?! Дядя, я тута.

Я. Утро доброе!

Он. Это вы мне?

Я. Нет, конечно, это я с Александром Сергеевичем! Вот, пакет ваш принес. Вы вчерась так загадочно испарились. Мы с другом и так вас ждем и эдак, а вы все не идете. Получите пакет. Все в целости и сохранности. Шашки, фляжки, даже коньяк не тронули.

Ага, делаем вид, что не слышим! Окей! Мы парни простые, подойдем, присядем, полялякаем!

Я. Не помешаю? Мы тут с товарищем вчера пакет нашли, не ваш случайно?

Ага! Зашибись! У нас и шашки новые, и снова две фляжки в пакете видно.

Я говорю, взглянули бы на пакет? Может, ваш он? Там шашки, фляжки две, газеты. Не теряли, говорю?! Мне кажется, мы с вами уже где-то виделись. Не припоминаете, нет?

Ну, че за фигня такая? Мы сегодня в немое банько играем? Але, гараж! Че-то меня сегодня штырит не по-детски… Надо как-то аккуратней, а пингвинам же по фиг будет на мой зачудительный настрой, если что… Холодно на мостовой-то сидеть. Даже глаз не подымем… Ну и хрен, пойду на скамейку. Хьюго, ты где, я у Пушкина, жду. (Пауза.) Не надо на него смотреть, сам пусть подходит. Если не подойдет, пакет оставлю, да и все. Так, кто у меня тут есть. Антон, дай патрон. Алиса, для Дениса. С “Б” все понятно. Василий. Герман. Даша-Даша. Зашибись, где логика. Нет, ну понятно, это я пьяный записывал. Ну чего два раза, чтобы что? Чтобы увесистей?! Даша-Даша! Сам от себя тащусь! Выдумщик на… Вот, тоже нормальная запись. И.А.А. Что бы это значило?! Да уж… Ну, что? Будем меня вспоминать? Ау, мужчина! Вон пингвин сюда идет, на всякий случай позвоню Хьюго.

Я. Алло. Да. Я на месте, как и договаривались. В смысле? На “Пушке” я.

Для убедительности еще пару пассов рукой.

Ты знаешь, где кинотеатр “Пушкинский”? Ну вот. А я у памятника, да. Сижу на видном месте. Все, до встречи!

Круг почета, товарищ пингвин? Все?! Любимый город может спать спокойно?! Ну и умница, ну и хорошо, сходи таджиков проконтролируй, чтобы мели лучше.

Я. Почему вы делаете вид, что меня не узнаете? Пересаживайтесь на лавку, это же ваша лавка? Нет? Давайте-давайте, на мостовой холодно, и почки у вас застужены.

Хорошо. Хотим играть в такую игру, замечательно! Достаю шашки и расставляю. Опять на что-то похоже. Точно, вспомнил. В школе меня дико бесило, когда кто-нибудь начинал копировать все твои действия. Первые пять минут забавно, потом раздражает, потом хочется ударить человека, потом убить! Никогда не задумывался, почему так. Нас так бесит, когда нас копируют, или что? Гм. Достали фляжку… И мы. Медленно откручиваем крышку. Черные делают первый ход. Залп! Бляха, ну почему вода-то опять? Закручиваем фляжку, убираем, ход белыми! Сколько, интересно, ему лет? Хрен проссышь, товарищи! Был у меня один знакомец давненько, по тому вообще не угадать было… Точно, я понял, на кого ты похож, на Лаврентия. Как сейчас все помню. Пять утра, педовская общага, 426-я комната. Я сижу, читаю чего-то. Стук в дверь. Открываю, стоит чудо в кофте вытянутой, джинсах закатанных, в шляпе, в очках, с бакенбардами и босиком.

Он. Простите мой столь ранний визит, у вас не найдется сигареты или папиросы?

Я. Проходите, сейчас поищем.

Лезу на шкаф в поисках заначки. Чудо проходит в комнату, заглядывает в книгу.

Он. Вам Эрих Мария Ремарк нравится?

Я. Сигареты кончились, но у меня есть трубка, можем покурить бычков. Я просто читаю.

Он. Я забыл представиться, Лаврентий. Вы пили когда-нибудь кальвадос?

Я. Валентин. А какая связь между “покурить” и “кальвадос”?

Он. Одно другому не мешает. Я пробовал. Где ваша трубка?

Я. Вот газета, вот бычки, можно начинать. Вы учитесь или работаете?

Он. Я скучаю. Как вы думаете, скоро конец света?

Я. А зачем?

Он. Вы меня не слушаете совсем… Я, пожалуй, пойду. Всего доброго.

Я. В смысле, не слушаю? Конец света, кальвадос, Ремарк. Что не так?

Он. Просто я предполагаю, что с концом света закончится моя скука. Вот и все… Можно я возьму с собой вот эти два хороших бычка?

Я. Так вы взяли уже…

Он. Я пойду, всего доброго. Обязательно попробуйте кальвадос, он того стоит. Мне почему-то кажется, что на том свете его уже не будет. Всего доброго.

Как здорово с похмелья дремать, и все, что видишь, настолько реалистично, что веришь в это. Мешает только шум машин, таджики и пингвины.

Я. А я вас сразу узнал, как только вы пришли. Здравствуйте, Лаврентий. Это же я. Не помните? Пять утра, педовская общага, 426-я комната. Ремарк, бычки и кальвадос! Конец света! Давайте партию!

Он. Вы ошиблись, мы не знакомы с вами. У меня другое имя.

Я. Я могу вам свой паспорт показать, а вы мне свой. Нет? Тогда давайте партию. Вы черными, я белыми! Вы можете не отвечать мне. Я понимаю, столько лет прошло. Я расскажу один момент, может, вы вспомните? Мне уйти?

Он. Я не Лаврентий, повторяю еще раз. Мостовая общая, сидите где хотите.

Я. Вы… В смысле Лаврентий… После прихода за сигаретами вернулся через два часа с кастрюлей дымящегося борща. Я стою в полном недоумении, а он улыбается.

Он. Вот. Борщ. По моему внутреннему убеждению, он вкусный. У вас есть две тарелки и две ложки? И самое главное, половник…

Я. Лаврентий, вы сварили борщ? Очень мило, но я с утра не ем, простите. Тарелку, ложку и половник я вам найду.

Он. Я ничего не ел уже двое суток, иду из курилки и чувствую запах. Захожу в кухню, вижу на плите борщ, попробовал его, он был недосоленным, я это исправил. И тут я подумал, что вы наверняка тоже хотите борща.

Я. Короче, так, Лаврентий, я вам даю приборы. Вы наливаете себе тарелку и относите борщ на место, договорились?

Он. А вы?

Я. Теперь вы меня не слышите. Я не ем с утра.

Я представляю себе картину: стоит девочка в кухне, встала, такая, рано, чтобы плита свободная. Наварила борща на неделю. Ушла посикать, а в этот момент ее борщом угощает своих знакомых непонятный тип. Кабздец!

Он. А зачем вы мне все это рассказываете? Чтобы что?

Я. Да вы ни хера не поняли! Для меня, восемнадцатилетнего озаботка, который по пьяни тер со своими знакомцами за Свет и за Тьму, тогда для меня это было равносильно подвигу, что ли… Через два часа после того, как у тебя попросили сигарет, а ты дал бычков, человек думает, вдруг ты тоже голоден, и приносит еду. Как это, по-вашему, называется?

Он. Воровство. Что тут героического, взять и спереть с общей кухни борщ?

Я. Да вы опять не поняли, это я тогда так считал! Вот он из принципа не был прописан и вообще ходил без паспорта. Ему по фиг было, заберут, не заберут. Гражданин мира…

Он. Ваш кумир?

Я. Хотите обидеть? Вам лицо давно не били? Я не про то говорю, слышишь, нет, дядя?

Он. Мы на ты? С чего бы это баня-то рухнула?

Я. Били?

Он. Иди отсюда. У тебя пакет с лавки не сопрут? Идите, вы мешаете мне…

Как, бляха, хочется заорать матом на всю эту площадь и вломить тебе таких люлей! Ты даже не представляешь себе, с каким наслаждением я бы тебя отмудохал, дядя! Где этот гондурас Хьюго шатается?! Надо и ему вломить до кучи! Все, домой пора. Сегодня еще поработаем с переводом — и домой! На хер эту Москву! Тут все как в кривом зеркале, искажается все. Время, пространство, чувства, слова, мысли — все не твое. Но ты так чувствуешь, говоришь, мыслишь и сделать с этим ни фига не можешь! Домой, домой! Там все просто и понятно. Еще этот козел все сказочное похмелье обосрал! Че, вломить тебе, шашкист-затейник? О, бля, коньячок пьем! Или воду? Да хер с тобой. Сейчас твоим коньяком накидаюсь у тебя на глазах. Смотри, видишь, как я вкусно пью твой коньяк из твоей фляжки?!

Я. Хороший коньяк у вас. Вкусный. Поди, дагестанский, трехлетний. Нет?

Он. Вы профессионал?

Я. А то! Колдырь-дегустатор в третьем поколении! У вас сегодня какой коньячок? Такой же, как вчера? Дадите попробовать?

Он. Вам скучно?

Я. По мне не видно, нет?

Он. Вы мне напоминаете кого-то, но я не могу вспомнить…

Я. Это же я, Сергей?! Ну? Нет? Никак?

Он. Я, честно, не могу понять такой интерес к своей персоне?! Чем обязан? Оглянитесь, на лавках сидят человек тридцать, а вы ко мне…

Я. Как вы вчера изволили заметить, у них у всех на лицах написано “отвали”, а это, согласитесь неприятно.

Он. И?

Я. Хочу сыграть с вами партию в шашки.

Он. Проще сыграть с вами, чем объяснить, почему не хочу.

Я. Вот это другое дело, присаживайтесь. Вашими или моими? Я, вообще, честно говоря, не очень понимаю, почему вы сидите на брусчатке. С вашими больными почками???

Он. Когда на лицах поголовно написано, простите, “отвали”, надо каким-то образом обращать на себя внимание. Всегда приходится чем-то жертвовать, не так ли?! Вы вот чем жертвуете?

Вот! Зацепил я тебя! Давай, будем дальше телегу катить!

Я. Да мне, вообще, фиолетово так-то, замечают или нет… Ну, не видите и идите на…

Он. Зачем вы врете мне?! Вы меня для этого пригласили? Чтобы врать? Тебе не все равно! От тебя на километр посыл прет! Вот он я какой охеренный, смотрите все! И жертвуешь ты не собой, а своими близкими. Ты вот сюда приехал, а денег где взял? Я знаю, или мама с папой дали, или у бабы какой-нибудь типа одолжил! Ну, чего молчим, Сережа, или как там тебя? Не так? Ну, скажи, что не так! Ты же типа писатель, нет? Так вот, ты это делаешь, чтобы внимание на себя обратить, чтобы бабы на тебя вешались. Чтобы мужики тебя побухать звали, типа с писателем вчера пили? Опять не то? А ты ударь меня, за неправду, или ссышь?!

Я. И ударю. Только телегу твою до конца дослушаю — и сразу…

Он. Ты коньяку выпей еще, а то вон в лице поменялся. Зачем лез ко мне? Что вам надо всем? Сидел бы дома, под боком у баб своих, пил бы водку и говорил о высоком!

Я. Да ну?!

Он. Да без б!

Я. Ты сам-то кто? Ты со стороны себя видел? Городской сумасшедший! Газетки мы стелем, в шашки играем, коньяк и воду предлагаем. Цирк! Ты клоун?

Он. Я сейчас буду вынужден ударить вас. Никто не давал вам права меня оскорблять.

Я. Давай, ударь! Ты в жизни-то бил кого-нибудь?

Он. Уходите, пожалуйста. Это моя скамейка. Мне нужно сидеть именно здесь. Я всегда тут сижу. Вы не имеете права тут быть. Убирайтесь немедленно! Вы вор, вор! Вы все время у меня все воруете.

Я. Слышь, ты, я сутки, как придурок, мотался по Москве с твоим пакетом сраным. Думал, дяденька расстроится, что шашки и коньяк пропали. Смысл жизни как-никак. На, забери, сука, свое барахло, без надобности мне! Вор! Тебя когда последний раз били, дядя?!

Он. Вы всё воруете! Вы мое у меня воруете! Вас истреблять надо, вы паразиты! Уходите. Если вы немедленно не сделаете этого, я буду кричать…

Я. Слышь, ты, я на ушко тебе скажу, чтобы ты меня хорошенько расслышал. Кто ты такой, чтобы со мной говорить так?! Ты, черт из сказки “Морозко”, сиди тут и дрочи на свои шашки! Понял?! Мораль людям, про которых ты ни хрена не знаешь, не читай! Понял? Я спрашиваю, ты понял меня?! Ну, бляха, кивни, если понял! Вот так-то, шашкист-затейник. Теперь сиди тихо, а я пошел, чтобы рожу твою не видеть!

Не дай бог, чего крикнет вдогонку. Мне по барабану, вернусь и убью…

3

Утро. Москва. Что ты так смотришь на меня, товарищ Пушкин?! Отвернись! Странно, ни таджиков, ни пингвинов. Настроение хуже некуда. Напились вчера тупо водки с Хьюго. Он блевал, помню. Бабы какие-то с нами на Патриках сидели. Узнали, что Хьюго иностранец, давай нас на деньги разводить. (Пауза.) Я вот давно заметил, что с похмелья время растягивается. Вот едешь трезвый на метро от станции до станции, ну, допустим, две минуты. Похмельному кажется, что едешь минут десять. Состояние ужасное. Мутит, а кругом народ. Пить хочется, пот ручьем. И все, сука, смотрят на тебя как на недочеловека. И хочется крикнуть на весь вагон: “Чего уставились, суки? Не видите, что плохо мне? Что я помираю практически!” Вот если бы я был без перегара, пота и гримасы на лице, всем было бы глубоко насрать! А тут нет! Дорогу страшно перейти, кажется, что кто-нибудь тебя обязательно задавит. И ты идешь в толпе и подсознательно ждешь подвоха. В таком состоянии главное не смотреть в лицо пингвинам. Лицо злое, а пингвины не любят злых лиц. Хьюго вчера придумал отличное название для книги — “Русский бомж”. Еще он придумал, что мы замутим для европейцев экстремальный отдых в России. Приезжает человек в Россию, платит аванс. Ему дают инструкции по выживанию, мобильный телефон с маячком, забирают паспорт — и вперед, на все четыре стороны. Хьюго говорит, что, когда выйдет книга, желающих будет до хера и больше. Сегодня еще день пережить, и все. Холодно. Или это меня с похмелья так. Мы бы не жрали водку вчера, если бы не этот хер с шашками. Я разозлился жутко. Потом, уже пьяный, вчера думал, с чего ради?! (Пауза.) Надо еще билет сегодня купить, пропить с Хьюго остатки типа аванса, который он типа заплатил мне как переводчик, — и домой… Может, позвонить кому… Антон. Алиса. Нет, бляха, сегодня с конца буду читать. “Я”. Я Мотив. Я Москва. Я дом. Кабздец, оказывается, у меня так много “Я”, а я и не знал. Юля 2. Юля 1. Юля. Интересно, это три разные Юли, или у этой Юли три разных “Я”? Эльзас. Дальше мягкий знак. Потом “Ы”, потом твердый знак. “У”. На “У” — тишина. Толясик. Тимофей. Тема. Опять вопрос, один человек или два?! Таня 2. Таня 1. Да уж… Надо в поезде разобраться с этим.

Он. Здравствуйте. Я присяду?

О, нарисовался! Кто бы сомневался! Ты думал, что это ты меня вчера зацепил? Нет, дядя!

Он. Вы, надеюсь, не сильно вчера обиделись?

Я. А чего вы извиняетесь? Сели и ладно, мне ровно до вас, дядя.

Он. У вас снова встреча?

Я. Ага, точно, встреча с прекрасным. С тобой!

Он. Может, партию?

Я. Я не умею в шашки! Я, вообще, если играю, то только на деньги! Иначе какой интерес?!

Он. У меня коньяк есть. Хотите? Сегодня зябко.

Я. Вы алкоголик. Я — нет.

Он. У вас плохое настроение?

Я. Плохо заметно?

Он. Мне уйти?

Я. А вот скажите, до меня у вас много было собеседников, которым вы мозг изничтожали?

Пауза.

Он. Сегодня снег пойдет. Вы завтра уезжаете?

Я. А какое это имеет отношение к моему вопросу?

Он. Я очень плохо запоминаю людей. Редко узнаю их. Странно, вас узнал.

Я. Может, пить меньше надо?

Он. Я хотел вас попросить, чтобы вы еще рассказали мне про вашего знакомого с супом?

Я. Про Лаврентия? А что вас интересует?

Он. Я выпью, с вашего позволения.

Так-то реально не жарко. Надо тоже накатить. Сейчас, дядя, я тебе такую телегу задвину, держи голову!

Я. Можно я тоже приобщусь к священному напитку?

Он. Какой он, этот Лаврентий? Что с ним теперь, вы не знаете?

Я. Честно говоря, я не совсем понимаю, вам-то он с какого боку касается? Это мое! Мой опыт, мое прошлое, мир мой.

Он. Вы сказали вчера, что я очень на него похож. Вы обманули?

Я. Вчера мне казалось, что похож, сегодня нет… Да и не важно это.

Он. Нет, важно. Мне важно это. Важно, ты слышишь, важно…

Я. Выпейте коньяку и успокойтесь. Не догоняю, зачем вам это все?! Вы псих, у вас справка, обострение сейчас или всегда так? Вы слышите голоса?! С того света, из Космоса?! Нет?! Вы нормальный? Не буйный, я надеюсь?!

Только бы не набросился. Я их реально боюсь. Когда вижу в метро подобного типа, сразу отхожу от края и встаю спиной к стене или колонне. Там же не разберешь, что в башке. Не угадать, в какой момент и как переклинит его. Боюсь, что столкнет на рельсы и ничего ему не будет.

Он. У вас раньше лицо другое было. Точно, другое. Я не знаю, как вам объяснить. У каждого предмета, у вещи всякой есть свойства. Ну, не знаю. Трава — зеленая, мостовая — грязная. Я хочу в других себя увидеть. Черт, глупее не придумаешь. Не важно. Я выпью.

Мне так его вдруг стало жалко. Просто так, с ровного места. Вчера я откровенно издевался над ним, сегодня жалею. Это все Москва. Тут все с ног на голову.

Я. Вы шизик?

Он. Я не специалист в этой области.

Я. А я, кажется, специалист. Хотите поговорить об этом? Вас били родители? Одноклассники унижали вас? Как это было, расскажите. Какая кличка была у вас в школе? В институте девушки смеялись над вами? А первый сексуальный опыт был, конечно же, неудачным и подвыпившая шлюшка сказала, что ты полный ноль? Так было? Не стесняйтесь! Мы же почти свои! Коньяк пьем, трем за жизнь! Мне не жаль вас, честное слово. Будь я местный, я бы даже вас и не заметил. Так, бродит какое-то недоразумение, НЛО, ну и пусть себе бродит.

Он. А вы напишите про меня! Я же хороший типаж! Нет? Знаете, почему мы все собираемся в какие-то организации, партии, союзы, секты, да и просто побухать? Не знаете? Потому что мы боимся, что нас, каждого в отдельности, оттуда, из Космоса, не видеть ни хера! А нам так хочется, чтобы увидели, заметили. Нам же хочется, чтобы там, наверху, был кто-то, кто всегда все за нас разрулит! Бог, пришельцы, космический разум, не важно нам! Лишь бы заметили, мы тут, нас много! Был я женат как-то и одним прекрасным утром просыпаюсь, а жена заявляет мне, типа все, ты меня разлюбил. Ревет сидит. Я ей: чего случилось-то?! Короче, через два часа взаимных упреков и оскорблений она заявляет мне, что раньше я ставил свою зубную щетку в баночку так, чтобы щетинки моей щетки стояли лицом к ее щетке! Понимаете? Лицом! Я же до этого утра верил, что, когда случится конец света, останемся только мы — сверхлюди. С тренированным мозгом, с притупленными чувствами. Чтобы никаких соплей и слюней! А тут щетки зубные не лицом. Мой миф накрылся тазом! Какой я сверхчеловек, если жену такую выбрал и за пять лет совместной жизни не научил ничему?!

Вот бы Хьюго сегодня подзадержался, а! Я бы разделал этого супермена под орех! Вот это уж правда хорошо, дядя! Ради этого стоило сюда ехать!

Я. Ну, это же меняет дело! С этого и надо было начинать! Добрый день, я сверхчеловек! Очень приятно, царь! Значит, все умрут, а вы в окопе?! Примерно так?

Он. Я обязательно замолвлю за вас словечко, когда все случится. Обещаю.

Я. Мне вот интересно, но так, чисто поржать, что вы на самом деле думаете, когда всю эту хрень людям чешете?

Он. Вам про вас интересно?

Я. Да вообще, в принципе.

Он. Примерно так. Вот сидит передо мной дурачок из провинции, чего-то воображает себе про себя. Думает, когда конец света наступит и нас делить будут на умных и красивых, куда ж ему податься, бедному. И еще думает, вот сейчас бы ударить этого урода, который мне про меня рассказывает, да боится! Думает, как будет рассказывать всю эту историю подружкам в койке и друганам на пьянках. А че, я не против, я же персонаж! Нам, персонажам, лишь бы вам весело было! Не зря в Москву съездил, будет тебе чего вспомнить. А давай с самого начала?!

Я. В смысле???

Он. Как в первый день. Давай?

Я. Цель?

Он. Просто наша партия остановилась… Без вариантов дальше. Или ты хочешь уйти?

Я. Давай.

Он. Ты только думай и чувствуй, как тогда, в первый день. Вспомни, настройся.

Че ж я там думал себе в первый день? Помню, что холодно было. Помню утро. Милиционеры ходили в куртках своих кожаных, как пингвины. Таджики были в жилетках, типа мусор убирали. “Что ты так подозрительно смотришь на меня, пингвин?” Достаю сотовый, делаю вид, что я разговариваю. “Да, алло. Ну да, на месте я. Как где? Где договаривались, на “Пушке”. Показываю рукой на кинотеатр “Пушкинский”, на памятник Александру Сергеевичу, типа объясняю “понаехали”, куда идти. Все, отвернулся пингвин, конец связи. Можно закурить. Ну, где ты, товарищ Хьюго из Бельгии? Где тебя, бляха, носит? Меня сейчас пингвины примут тут, и все… Ой, вот и мы! Как говорится, наш персонаж. Ишь ты, и говорим со всеми подряд, и руки-то мы жмем. Ну, сейчас прямиком ко мне. Уткнусь в телефон и реально напишу Хьюго смс. Теперь надо маленько постоять надо мной и идти стелить газеты. Видишь, контора пишет?! Иди, стели! Хьюго, ты где, я на Пушкинской, жду. На том же месте, в тот же час. Ага, еще один слой добавим! И еще один! Итак, играем в шашки! Кружок шашкистов-онанистов! Наши руки не для скуки — мы от скуки на все руки! Нет, ну как он их расставляет, заглядение! Все-все, не смотрю. Все как тогда. (Пауза.) Изучаем телефонную книгу. С начала или с конца? С начала. Антон. Антон. Антон давненько тут и хз чем занимается. Алиса. Алиса — красотка. Тоже где-то здесь. А еще говорят, что Москва не резиновая! Василий. Привет, Васек! На “Б” нет никого! Из мужских имен только Борис, и еще на “Б” бляди! Но их слишком много. И телефон не поддерживает функцию записи в подзаголовок. Василий, Вера, Володенька. (Пауза.) Вы мне? Не, я в шахматы только. Обиделся! Ой, ой, ой! Шашечки в коробку складываем. Как он это делает, вы только посмотрите! Все, идем домой?! Походу, нет! Давай сюда! Нет, он реально похож на Лаврентия.

Он. Не помешаю?

Я. А чего, у меня варианты есть? В смысле, сидите, места хватит…

Ну, чего ты снова пакетик оставил свой, а?

Он. Значит, вы только в шахматы играете?

Я. В шашки только, “в Чапаева”! Вы пакет на газетках забыли.

Он. А в шашки?

Сидим ровно, в нашу сторону идет пингвин.

Я. Товарищ сверхчеловек, пакетик, говорю, забыли…

Он. А чего вы так милиции боитесь?! Напрасно! Давайте сыграем одну партию. Я вам категорически заявляю, пока вы рядом со мной, ни один милиционер не спросит ваших документов. Ну? Я расставляю?

Не гунди давай, расставляй пешечки!

Я. Вы, мужчина, так-то зря расставляете… Я в шашечки не играю! И чего вдруг мне бояться милиции?! Что за бред?

Он. У вас какая-то проблема с документами? Вы с тревогой смотрите в их сторону.

Я. Да? Может, я испытываю слабость к мужчинам в форме?

Он. Нет, на такого вы не похожи. Опять же не производите впечатления человека, совершившего преступление. Я прав? Вы же не преступник? Остаются документы…

Надо же, он говорит, и я вспоминаю, так и было в первый день. Только ощущение, что месяц прошел.

Я. Вы сами-то, не из органов будете, нет? А то мало ли, я вам душу раскрою, а вы меня своим сдадите?!

Он. Белыми или черными? Я почти уверен, что у вас нет прописки, вообще никакой. У меня был такой период в жизни, и взгляд у меня был такой же, как у вас. И все же какими?

Я. Что это за взгляд-то, дядя? Вам дело какое-то до меня есть? Сыграли разок и разбежались.

Я снова злюсь на него, как тогда. Я и сам знаю, что прописки нет, что пингвинов шугаюсь. Все же сам знаю, че злиться-то? А злюсь!

Он. Я люблю черными. Мы точно раньше не встречались?

Я. Мне без разницы. А что, мы должны были с вами встречаться?

Мне его все время хочется ударить.

Даже если мы и встречались раньше, что не имеет значения, мы больше не увидимся, я так хочу. Мне не надо этого. Зачем вы говорите мне то, что я и так себе говорю каждый день, с утра до вечера? Вы садист? Ты садист?! Тебе нравится людей унижать? Зачем, дядя?

Он. Тогда не так было, я вспомнил.

Я. Молчи, бляха, молчи и слушай! Все, баста, сыграли партию, надоело! Никто никогда тебя оттуда не увидит, понял?! Зачем? Зачем тебе это все?! От скуки на все руки?! Ты же не псих! У меня мозг скоро взорвется от этих “почему?” и “зачем?”. Я тут тусил с тобой, чтобы не скучно было товарища ждать. Ясно? Отупил ситуацию? Одупляешь? Вкуриваешь? Всасываешь, нет?! Вон, посмотри, видишь, парни бритые идут? Тоже черное любят, как и ты! Ты с ними не пробовал сыграть? Мне просто интересно, как они на шутки твои среагируют?! Или ты по приезжим спец? Все, партия сыграна. Всех благ, дядя! А голову лечи, тебе в нее еще пить и есть!

Он. Подождите. Куда вы пошли?

Да пошел ты!

Мы с вами не договорили, мне кажется, так…

Иди на хер!

У меня еще коньяк есть, надо допить!

Давись один, дядя!

Завтра приходите снова, я буду ждать!

Жди конца света! Хотя тебе какая разница, у тебя уже затмение мозга!

4

Все как во сне. Утро. Москва. Скорее бы выйти из метро на воздух. Человеческие пробки — это ад на земле. У каждого в толпе на лице большими буквами написано: “Отвали”. Да, оттуда, из Космоса, я думаю, грустно на все это смотреть. И так изо дня в день. Встречаемся с Хьюго, обсуждаем планы — и на вокзал. Не могу здесь больше. Так, осталось пройти длиннющий переход, и все. Вчера пили винище у стены Цоя с неформалами. Орали песни, малолетки переблевались все. Кое-как утащил Хьюго оттуда. Потом еще чего-то пили, потом еще и еще. Как приехал в Домодедово, не помню совершенно. Три дня пьянки приводят меня в состояние полной прострации. Время и пространство путаются, взаимодействуют помимо моей воли. Последний рывок. Вот она, “Пушка”. Неизменный Александр Сергеич. Чего это вдруг пингвины напротив нашей лавки кучкуются. Таджик идет. Слушай, ты не знаешь, чего они тут? Случилось чего? Мужика? Что за мужик? С доской шахматной? Насмерть? Кто? Кто, я тебя спрашиваю? Бритые? Запинали насмерть? Когда? Ночью? Он всю ночь сидел здесь? Чего? Сказал, что придут за доской? Кто? (Пауза.) Да, я пришел, давай, тащи доску. Давай, тащи!!!

Я стою, смотрю на пингвинов, они тоже хотят, чтобы их увидели ОТТУДА.

Мы все хотим.

CAFE «МАФЕ» (музыкальная комедия)

Автор текста, песен, актер и режиссер — Владимир Зуев (продолжительность спектакля — 1 час 15 минут)

Спектакль участвовал в театральном фестивале «Ночь в театре» (г. Озерск), off-программе Международного театрального фестиваля «КОЛЯДА-PLAYS» (2016). Пьеса впервые представлена в виде читки на фестивале молодой драматургии «Любимовка-2015».

Главный герой – лабух Сева Соловей (он же Всеволод Соловьев) – устраивает творческий вечер: рассказывает истории из жизни и поет песни собственного сочинения. За веселыми, предельно реалистичными рассказами о бардах, рок-музыке, женщинах, «лихих 90-х», в которых многие люди старше 30 лет найдут узнают истории из собственной жизни, скрывается печальный, пьющий и тоскующий поэт.

Текст пьесы «CAFE «МАФЕ»

 

 

 

МЕТОДОМ СЛУЧАЙНЫХ ЧИСЕЛ

Автор текста, песен, актер и режиссер — Владимир Зуев (продолжительность спектакля — 1 час 15 минут)

Спектакль участвовал в театральном фестивале «Ночь в театре» (г. Озерск), off-программе Международного театрального фестиваля «КОЛЯДА-PLAYS» (2015, 2016).

Типичная история современного «креакла», который, сам будучи не в самом лучшем душевном состоянии, пытается проводить интернет-тренинги из серии «как стать счастливым» и одновременно устраивать «шумовое радио», чтобы хоть чем-то заполнить пустоту вокруг. История об одиночестве, о бесконечном конфликте с самим собой, о тщетном поиске механизма, способного дать человеку ответы на любые вопросы.

Текст пьесы «Методом случайных чисел»

Когут Константин
Несколько слов о моноспектакле «Методом случайных чисел»
24 и 28 июня увидел две пьесы Владимира Зуева: музыкальную комедию «Cafe Mafe» и моноспектакль «Методом случайных чисел». Их жанровая разность подчеркнута варьированием тем, сюжетов, ситуаций. Несмотря на то, что в обеих пьесах главные и единственные герои вбирают в себя автобиографические черты, что определяет характер их поступков и переживаний, несмотря на это, важным оказывается их разное смысловое наполнение.

Подробнее
Если в «Cafe «Mafe»» Всеволод Соловьев вписан в 90-е и пытается найти отведенное ему место в мире, то в «Методе случайных чисел» Вениамин Всполох хочет вырваться из мучительных жизненных обстоятельств и разобраться в себе, но терпит неудачу. Почему? Герои Владимира Зуева одиноки: «общага, свобода, девяностые» Всеволода оборачиваются выпадением из времени и осознанием им этого выпадения («Одиноко, зябко, страшно»); Вениамин же появляется перед зрителем изначально как одиночка. (В какой-то мере ощущение одиночества обостряется и за счет выбора жанра монопьесы — монолога, диалога с собой.) И если Всеволод рассказывает о конкретном времени, и эти границы четко обозначены в пьесе, то Вениамин проживает на сцене всю свою жизнь от рождения до смерти, придавая происходящему на сцене вневременное звучание («Такой сгусток времени»). В этой жизни Вениамин стал неузнанным Автором Курса для желающих начать всё сначала. Пройдя немало жизненных этапов и дожив до 40 лет, он вдруг понял, что не стал тем, кем мог бы стать, упустил то, что обеспечило бы ему жизненную полноту: «И нам кажется, что это финал и дальше жизнь будет такой же унылой». Причем эта история героя «прорисована» фрагментами его Курса: звонки начальнику и матери; послания учительнице и самому себе. Эти многочисленные послания-разговоры отражают этапы внутренней драмы Вениамина: «…и мне так херово. Если бы ты знал, Веня. Пусто! Пус-то!». Этот монолог, данный как диалог с собой, особенно интересен. В нем Вениамин «из прошлого» ненавидит не только себя настоящего («И хочется в него [в свое отражение] бросить чем-нибудь. Может, и брошу»), но и себя «из будущего», желает ему смерти («Желаю тебе, чтобы не больно было. Легко и естественно. Например, во сне»). Именно с этого желания и открывается его «новая жизнь»: Вениамин останавливается и начинает новый жизненный виток, смысл которого связан с разработкой Курса, постепенно переходящего в Учение о «случайно» прожитой жизни, отрицанием свободной воли в пользу игры: решения отныне принимает не человек, а игральный кубик: «Кубик вытащит из вашего подсознания нужный ответ, и вы не терзаетесь выбором. Кажется, слишком просто, но в этом и есть суть метода». «Простая» суть метода обманчива. Он играет для Вениамина восполняющую роль: перекладывая решения на кубик, он уже не может обвинять себя за них. Тупиковость нового Учения заключается в том, что его Автор и главный идеолог оказывается настолько же бесконечно одиноким, как и немногочисленные слушатели выдуманного им «шумового» радио: «Если нет любви, тогда зачем все? Как в этой пустоте жить? Нужно как-то постараться, чтобы было, что сказать потом в ритуальном зале». Осознание этой тупиковости, сомнение в неправильно прожитой жизни завершает собой очередной виток и, становясь итогом жизни, рождает у Вениамина желание вырваться из невыносимой действительности. Варианты сюжета бегства в пьесе разнообразны: беззаботное детство, подростковая жизнь, юношество и т. д. Но герой уже пережил все эти жизненные «сюжеты» и движется скорее по удалению от них, нежели по касательной. Все они объединены метафорой автобуса, движение которого уподоблено ходу человеческой жизни в ее основных этапах, что подчеркнуто названиями остановок: «ГБД — Детсад — Школа — ДОФ3 — Больница — Кладбище» . В этом бесконечном круговороте смертей и рождений как вечно движущемся автобусе наивный детский вопрос маленького Вени, адресованный самому себе: «У тебя есть велик?» воспринимается как вопрос о наличии смысла жизни. Попытка вернуть потерянную жизнь с ее полнотой придает конфликту пьесы экзистенциальный характер: Вениамина волнует смысл и итог проживаемого им времени. Перед его лицом он бессилен: «Просто мы думаем, что времени много, что оно есть завтра и потом еще. Когда нужно что-то важное обязательно сделать, а ты откладываешь: много всего другого интересного есть». Этот разговор Вениамина с матерью также важен. Он является одной из попыток восстановить утраченные некогда по глупости кровно-родственные связи: «…мы мало говорили Кажется, куда бы еще родней, а не говорили. Я приеду, и мы будем много разговаривать, мама. Обо всем…». Вениамин «хватается» за эту возможность как шанс заполнить зияющие пустоты своего внутреннего мира, которые ему открылись. Самоуглубление превращается в путешествие по уже прожитой жизни: Вениамин перепроживает каждый ее отрезок с позиций нового сознания (ребенок — школьник — юноша — мужчина). Каждое такое перепроживание возвращает Вениамина к текущему моменту, к себе настоящему заканчивается тупиком: «Я не пойду дальше». В этом тупике он, лишенный близкого человека, возвращается в «нулевую точку». Пьеса начинается звучать как отзвук бесконечных блужданий в поисках человеческой теплоты: «Сейчас ты придешь домой, а там тебя ждут. Ждут и любят. И тепло станет, и ты много всего хотел сказать своему человеку. Хотел тогда, когда в метро ехал. А потом уже не скажешь, потому что так всегда бывает. Послушай звуки метро, вспомни, что ты сказать хотел…». Гибельные ситуации разлуки, утраты, потери тепла ведут героя к уяснению подлинных «правил» устроенного Творцом мироздания: кто и как бросает «кубики» человеческого пути? «Тот, кто бросает кубики наши, слышно меня?» — вопрошает Вениамин. За-предельный характер этого (само)осознания вершит логику путешествия. Моноспектакль «Методом случайных чисел» обращен к тем, кто хоть раз ощущал разрыв с собственной жизнью, утрату близких и рвущееся наружу одиночество. Пьеса является не очередной жалобой на невыносимое существование, а представляет собой попытку разобраться в глубинных пластах своего внутреннего мира и — что немаловажно — помочь в этом зрителю.

< главная


Владимир Зуев
CAFE «МАФЕ»

(монолог)

Импровизированная сцена маленького провинциального кафе. Сколоченный из фанеры подиум выкрашен черной краской. На него светят лампы с отражателями на шнурах из «Икеи». На подиуме стоит пюпитр, барный стул, микрофонная стойка. Рядом с подиумом ширма, она подсвечена настольной лампой, к ней тянутся шнур от микрофона.

В кафе пусто. Слышно, как звенят тарелки на кухне, как переговариваются повара азиаты.

За ширмой сидит мужчина, видно его тень. Она наливает из пузатой бутылки в пузатый бокал, нюхает содержимое, пьет. Взял телефон, набирает номер. Достал сигарету, закуривает.

МУЖЧИНА. Лара, аллё, на. Это не Лара, это Алена? Привет! Лара, это я! Узнала? Как узнала? Юмор это, да. Придешь сегодня? Я весь вечер на сцене… Спешел фо Лара! Секс, драгс энд рок-н-ролл! Шашлык-машлык, коктейли, всё-такое… Я даже спою для тебя Митяева, если захочешь… Куда тебя пригласили? В сауну? Ты пользуешься популярностью, Лара. Последний раз предлагаю тебе! Ну, я бронирую столик? Чего? Да пошла ты…

Наливает, пьет. Смотрит в телефон, набирает номер.

МУЖЧИНА. Добрый вечер, могу я услышать, Виолетту? Это Виолетта? Не узнал тебя, богатой будешь. Какие планы на вечер? Может, мартини и немного музыки? Приглашаю, да. С меня мартини и песни, с тебя твоя сексуальность и проведенная вместе ночь? Я не намекаю, я открытым текстом. Гуляю, да… Могу себе позволить. Приглашаю вас на свой сольный вечер, мадам. Все песни только для вас! Можете заказывать. «Шансоньетку»? Да легко! Что еще? «Вальс Бостон»? Не вопрос! Только давай на берегу договоримся, что ты не будешь ночью кричать, что нужно домой, вызови мне такси. Когда? Да ты всегда так делаешь… Не правда, не оставалась ты ни разу. Засыпал, да… И что из этого? Но я же один просыпался, тебя не было рядом? Как много тех, с кем хочется уснуть, как мало тех, с кем хочется проснуться, Виолетта! Это про тебя! Осчастливишь сегодня? Перезвонишь? Хорошо, только я начинаю скоро. Целую в шейку! (Смотрит в телефон) Динамо! Виолетта, ты динамо-машина. Попьет, поест, песен послушает, и такси ей еще вызови. Вот… Кристина — стопудовый вариант. Кристина Игоревна? Добрый вечер. С вами говорит продюсер Севы Соловьева. У него сегодня презентация новой сольной программы в кафе, я обзваниваю людей из VIP-списка. Очень ждем вас. (Смеется) Привет, Кристиночка. Нет, еще трезвый. Приходи, спою тебе Лепса и Михайлова. Всё, на сегодня обязательная программа выполнена, пою, что хочу. Представляешь, часов в пять заруливает в кафе такой скромно одетый узбек, в костюме таком обычном, в рубашечке. Говорит официанту, что плов кушать хочет и чтобы ему тридцать раз спели «Как упоительны в России вечера». Официант ко мне, сделаешь Сева? Я фонограммку в интернете качнул и вперед. Он кушает плов свой и слушает. Разе на шестом двести водки попросил. Пьет, ест и слушает. А я пою. Потом хотел перекурить. Спрашиваю, уважаемый, я перекурю и продолжим? А он улыбнулся так по-доброму, зубы свои золотые показал и говорит: «Пой, уважаемый, потом покуришь». Я разе на десятом слова путать начал, думал бросить уже, послать его. А он купюры новенькие из кармана пиджака достал и на стол положил. Приезжай, Кристина. Чего потом? Да ничего, плов доел и ушел. Я с кухней деньгами поделился и решил сегодня на заказ не работать больше. Нет, для тебя спою, что попросишь. Мы же ко мне потом! Чай, кофе, потанцуем. Водка, пиво, полежим! Да без намеков я. Просто настроение хорошее. Приедешь? Ладно, чего я тебя уговариваю, не маленькая… Захочешь, я тут…

Молчание.

Бабы — зло. Не понимаю их, то Маша, то не Маша, то дам, то не дам, то дам но не вам. (Набирает номер) Алло, Борис Михайлович? Вас беспокоит начальник службы безопасности банка «Возьми деньги». Вы у нас взяли в долг, когда вернете? Почему вы молчите, Борис Михайлович, мы знаем ваш домашний адрес! Боря, не напрягайся, это Сева! Я со второго номера звоню, дорогой! Напрягся? Да ладно! Реально не узнал? Да буду, куда я денусь! Если так дальше попрёт, то пошью костюм с отливом и в Ялту.

Мужчина высунулся из-за ширмы, посмотрел в зал.

Прости, дорогой. Там уже клиент подошел. Приедешь? Вот молодца! Все, до встречи, дорогой!

Наливает из бутылки в бокал, пьет. Выходит на сцену.

МУЖЧИНА. Добрый вечер, дорогие друзья. Сегодня у нас не совсем обычный вечер. Я не работаю сегодня на заказ. Сегодня только для друзей, только для вас звучат песни Севы Соловья, Всеволода Соловьева. Я очень рад, что вы пришли провести вечер в нашем уютном кафе. Я буду петь что-то для души. Не знаю, как определить жанр собственного творчества, пусть этим занимаются критики, не буду отбирать у них хлеб. Я не бард. Я не люблю бардовскую песню. Барды — это что-то про палатки, про костры, про комаров, про крепкую мужскую дружбу после литра водки. Я про другое. Немного шансона, что-то от Высоцкого и Вертинского, что-то от русского рока. Я, моя душа, мой голос и моя гитара… Мы весь вечер для вас…

Сегодня будет вечер посвящений. Так получается, что за каждой песней стоит какая-то история, человек какой-то. Поэтому я буду вам маленько рассказывать, чтобы понимали, откуда у песни ноги растут.

Не помню точно, что я пел в детстве, помню, как у меня началось с гитарой. Сидели как-то за бутылкой мой дед и отец. Сидели, выпивали, говорили о важном. Тут толи водка закончилась, толи темы для разговоров, короче, посмотрели на меня оба и дед сказал. Надо парня куда-то учиться отдавать. Отец возразил, мол, художественную школу парень закончил, в спортивную секцию ходит, с него хватит. Тогда дед напомнил отцу, что у того на стене гитара пылится, вот пусть парень на ней играть выучиться, опять же инструмент покупать не нужно. На том и порешили. Мы пришли домой, отец снял со стены гитару и вручил мне со словами: «Это гитара, она как женщина, с ней аккуратно надо». Стер рукой пыль с женщины, сыграл мне начало песни про «колокола», и вручил инструмент. По его взгляду я понимал, что варианта не научится играть, у меня нет. Я принес гитару в свою комнату, посидел с ней чуть-чуть, повесил её на стену и лег спать.

Снилось мне, что надо мной стоят дед и отец и смотрят так пристально, а я сижу с гитарой и не могу настроить её, кручу колки, дергаю струны и мне стыдно. Наутро я пошел в библиотеку и взял там самоучитель игры на шестиструнной гитаре.

Самоучитель оказался мутным, там учили играть нотами, а ноты надо было еще научиться читать. Короче, дело оказалось серьезным и не решалось скоро.

Через какое-то время я узнал, что в школе открылся кружок игры на гитаре, и направился туда. Высокий мужчина с усами, прораб со стройки, придирчиво оглядел гитару, сказал что-то вроде «хорошие дрова» и настроил мой инструмент. Я был счастлив. В кружке я научился играть песню про «лыжи у печки стоят», про «солнышко лесное» и про то, как «люди идут по свету, им вроде не много надо», что-то про прочную палатку и про путь. Тут мой интерес иссяк, и я увлекся какими-то другими важными пацанскими делами.

Вспомнил я про гитару, когда настало время дружить с девочками. В школе парни организовали ансамбль и что-то играли на электрогитарах, а девочки каждую репетицию собирались под окном этой репетиционной комнаты и таяли. Я был в очках, худой, с торчащими ушами и понимал, что просто так дружить с девочками у меня не получится. Тогда я взял, заработанные летом в лесхозе деньги и пошел в музыкальную школу. Меня прослушивал Борис Иванович. Сложно его описать. Он носил бородку, эспаньолку, волосы до плеч, джинсы и пиджак фактурной ткани. Еще у него на правой руке были длинные ногти. Когда он слушал мою, с позволения сказать, игру, он всегда начинал протирать листья у лимона, который рос в его кабинете в большой кадке. Я понимал, что лимон явно в иерархии Бориса Ивановича важнее меня. Да и ладно, главное, научиться играть модные песни и все девчонки мои. Короче, за пару лет я научился играть «Я буду долго гнать велосипед», «Вальс Бостон», «Бродит вечер по лесным дорожкам», пару романсов и «Клен ты мой опавший». На этом мое обучение завершилось, я понял, что готов, да и Борис Иванович, протирая лимон, сказал мне: «Всеволод, думаю, что мне вас больше не чему научить». На этом мы расстались.

Мода на песни менялась с дикой скоростью, возникло «Любе» и «Ласковый май», параллельно появились записи Цоя. Я услышал Цоя и понял, вот… Вот это круто! Наигрывает что-то из репертуара группы «Кино».

май нэйтив таун изент ладж,
энд изент смол, и все такое,
там школа, корефанов трое,
там «Magna», «Royal» и «Orange»…
там детство – ивы и река…
в хрущевке песни под гитару,
и высь светла и высока,
и все сдавали стеклотару…
и были счастливы, бикоз,
там «нАчать» было и «углУбить»,
там был заветный кубик рубик,
и миллионы алых роз…
там был волшебный «Wind of Change»,
влюбленность первая-вторая,
и девственность девичьих плеч,
там Стелла, Оля, Зоя, Рая…
там чудо – видеосалон,
и Цой живой и Хой в почете,
и мы не в погребальной роте
с друзьями, время – не Харон
тогда и там… теперь и тут,
иные мы, май таун нэйтив –
форевер! ай эм вэри эктив,
я жив доселе, вэри гуд…

Потом я поступил в институт и параллельно начал писать песни. Песни были похожи на раннего Цоя. Я старался копировать его голос, мелодику, да и тексты были в том же духе. Потом была общага, свобода, и девяностые. Мы с парнями сколотили группу с каким-то пафосным названием, вокруг нас собралась тусовка. Алкоголь, женщины, рок-н-ролл.

Как-то раз мы компанией выпили и решили пойти в парк, туда, где чертово колесо. Шли, пили пиво, было лето и ничего не предвещало нашей встречи с бардовской песней.

А в парке на открытой сцене в это время проходил конкурс с затейным названием «Юный бард», но это было не важно. Важно, что стояла звукоусиливающая аппаратура, микрофоны и была сцена. Товарищи меня взяли на слабо. Пока я сидел на асфальте и оценивал качество песен, кто-то из моих друзей сбегал и договорился с ведущим о моем участии в конкурсе. Кто-то отобрал у кого-то из участников гитару, и я пошел на сцену. Не помню, как и что я пел. Не помню, как долго все это продолжалось — у нас было время и было пиво. Мы дождались финала и когда объявили, что главный приз гитара мебельной фирмы «Урал» и поездка на фестиваль бардовской песни имени Грушина достается Всеволоду Соловьеву, я охренел. Мы забрали диплом, гитару, билет на поезд, взяли водки и пошли обмывать мою победу. Тогда я еще не знал, что такое бардовская песня и кто такие барды.

Дорогие друзья, мне нужно пару минут, чтобы подготовиться к выступлению. Я понимаю, что мое вступление несколько затянулось, но не каждый день у меня бывают авторские вечера.  (светооператору) Дружище, поставь что-нибудь лирическое. Я объявляю музыкальную паузу, чтобы у вас было время выпить, покушать и поговорить.

Уходит за ширму. Видно, как он пьет из фляжки, переодевается, выходит на сцену.

Очнулся я в поезде. Вокруг меня были странные бородатые мужчины в тельняшках, веселые потрепанные женщины, алкоголь и гитары. Люди пели какие-то известные только им песни, пили водку, заедали консервами из банок, обнимали и целовали женщин. Меня мучило похмелье и вопрос «как я оказался тут, с ними, с этими странными людьми, которые наливают мне и знают моё имя». Потом мы пили, пели. Потом были три дня санкционированной песенной пьянки под названием фестиваль имени Грушина. Было море палаток, костров, нескончаемых и повторяющихся песен. Были нетрезвые братания с бородатыми мужчинами и нетрезвыми женщинами. Был Олег Митяев, двести тысяч человек народу, немецкий духовой оркестр в соседях по поляне, был Михалыч, который каждую ночь зачем-то искал в нашей палатке Олю из Томска, не находил и спал у нас в ногах. Был спирт «Рояль» и апельсиновый «Юпи» и песни-песни-песни. С тех пор, дорогие друзья, я не люблю бардовскую песню. Но исполню одно посвящение… (поет песню)

Он был слесарем и поэтом,
Гитаристом еще немного,
В общем, бардом. И как-то летом
Барда в даль позвала дорога –
Фестивалить, петь песни людям,
Он взял свитер, рюкзак, гитару,
Сел на поезд и будь что будет….
Поезд барда повез в Самару.
Под Самарой есть бардоместо,
Фестиваль, что зовется Грушей…
Бард не знал, что его невеста
Ездит бардов туда послушать.
Они встретятся ночью поздно
У костра, где Митяев вечный,
Будет бардам про купол звездный,
Петь устало и бесконечно…

Качнется купол неба большой и звездно-снежный:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Утром, лежа в чужой палатке,
Бард с бардессой мечтали хором
Об ином мировом порядке,
О совместном походе в горы,
О совместном весеннем сплаве
О бардачном своем дуэте,
О концертах, деньгах и славе
Повсеместно на всей планете…
Всюду баннеры и билборды,
Стадионы полны фанатов.
Бард не нищий, собою гордый,
Произносит: «Привет, ребята,
Мы с женою для вас исполним
Наши бардохиты, нетленки».
В это время его ладони
Наминали её коленки.

И кто-то очень близкий тебе тихонько скажет:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

«Не дала мне, бардесса-сука»,
Думал бард, и глушил водяру,
И слезились глаза от лука,
И хотелось сломать гитару
О сосну, у которой прежде,
Он признался в любви бардыне,
Пергидрольной своей Надежде,
Что работает в магазине.
И считает, что пишет круче,
Круче мэтров всех взятых вместе —
Это бардовский сучий случай,
Это бард не простил бардессе.
И она ему не простила,
И разъехались бард с бардачкой.
Фестивали у бардов — сила!
Фестивалей у бардов пачка

Мечтами их и песнями мы каждый вдох наполним:
«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

Я понял, что с бардами нам не по пути и ушел в свободное плаванье. Я многому научился у них, правда. Не стоит думать, что вся бардовская песня – это три аккорда и костры с палатками. Я встречал таких людей, они так играют, что Дидюля рядом не валялся и тексты у некоторых посерьезнее, чем у многих поэтов-поэтов. Ну да Бог с ними. Дай им Бог здоровья!

Дружище, будь так добр, поставь для моих друзей что-нибудь душевное. Я не прощаюсь, мне нужно принять новый образ и мы продолжим наш вечер. Кушайте, выпивайте, расслабляйтесь.

Уходит, переодевается за ширмой. Пьет из фляжки. Выходит в образе шансонье.

На дворе были девяностые. Тут-то мы все оптом узнали, что такое шансон. Русский шансон, наш шансон. (Взял смартфон, говорит). Окей, Гугл. (женский голос) Русский шансон. Русский шансон — это песня характерного социального персонажа, часто исполняемая от первого лица. Лица сидевшего, имевшего нелегкую судьбу, судьбину. (убирает смартфон) Лица любящего маму, волю, легкие деньги и доступных женщин. Я думал, что шансон – это чисто французская тема. Жак Брель, Шарль Азнавур, Эдит Пиаф – вот это шансон. Даже Мирей Матье и Джо Дассен, Патрисия Каас. Но нет, наш шансон – всем шансонам шансон. С 2001 года в Государственном кремлёвском дворце проводится церемония вручения премии «Шансон года». Вот это я понимаю! Вот это размах! Бардов я не представляю себе в Государственном кремлевском дворце, а вот эти ребята смогли. Делаем вывод – шансон – наша тема! Песня народная, блатная, хороводная! Практически национальная идея! 80 процентов русских мужчин в машинах слушают русский шансон. При этом у них все нормально в жизни, они не сидели. Вот загадка!

 

В общагу как-то забрели два откинувшихся с зоны товарища. Среди ночи открыли с ноги нашу дверь, включили свет, спросили, где Маша с Олей. Достали водку, порезали наш хлеб, открыли наши консервы. Сообщили нам, что посидят тут немного, так как комната эта им дорога как память. Они тут практически жили до ходки с Олей и Машей. Поспать у нас не получилось, и мы с товарищем моим до утра сидели в чудесной компании с Витюней и Огородом. Огород взял гитару, которая висела над моей кроватью, подергал струны и попросил чего-нибудь для души. Чисто не обиду, чтобы так сказать, душа развернулась и не свернулась больше. Я не знал таких песен, но спасибо папе, я все детство слушал Владимира Семёновича Высоцкого и вспомнил одну из его ранних песен, которая соответствовала просьбе Огорода. «Не делили мы тебя и не ласкали, а что любили — так это позади.

Я ношу в душе твой светлый образ, Валя, а Лёша выколол твой образ на груди». Я имел успех, Витюня с Огородом под утро откланялись, пообещав нам отныне свое покровительство, и зайти завтра вечером. Вечером они не зашли, они снова сели за драку. А я получил очень ценный опыт и стал разучивать песни «про жизнь», благо они были всюду. Пробовал писать что-то такое, вся жизнь в то время была пропитана этим.

Поет песню.

отстреляла друг в друга братва…
отцвели хризантемы в саду…
по колено казалась трава
в девяносто каком-то году…
эх, сейчас бы тот жар и тот пыл,
отвечаю… базар-вокзал…
я б такие дела мутил,
я б такое вам показал.

зуб даю, говорю, как есть,
без понтов, как привык тогда…
мне бы в поезд обратный сесть
и туда, в те еще года,
возвратиться и все вернуть,
и наивно-счастливым стать,
и поклясться  кому-нибудь
вечно помнить и вечно ждать…

…в девяносто каком-то году
по колено казалась трава…
отцвели хризантемы в саду…
отстреляла друг в друга братва…

И братва эта никуда не делась. Частью полегла, частью растворилась во власти и бизнесе, частью в детях. Все как прежде, все по понятиям. Понятия не возникают из ничего и не исчезают бесследно, понятия переходят из одного века в другой. Короче, «Стихи на районе»…

Читает стихи.

зёма, пёхай за гаражи…
так, покурим… да чё ты на?!
нет курехи? ну, на, держи,
опа… опа, у нас одна…
ну, покурим на всех одну,
ты куда так скакал, олень?!
на учебу?! ну, ты загнул…
ты, в натуре, не порти день…
есть мобила напозвонить,
чисто, маме «привет» сказать …
да не ссы ты, не будем бить!
нет мобилы? прости мне, мать!
нет мобилы?! реально, лох?
а бабули, лавэ, бабло?
за стипендией шел? да по х…
нам конкретно с ним не свезло,
с хреном этим… давай рюкзак…
книги только… чего?! стихи?!
ты, в натуре, олень, мудак!
мать, прости мне мои грехи!
чё ты шепчешь? какой на Фет?
Афанасий? чё, кореш твой?
на районе такого нет,
отвечаю своей башкой…
Афанасий поэтом был?
типа Круга?! силен чувак!
я не сразу, прости, вкурил,
что ты наш… ну, бывает так…
не в обиду, удачи, зём!
если чё, подходи, зови,
на районе ж одном живем!
мы ж в натуре, одной крови!
слышь, братва, типа чё узнал,
чувачек мне один затёр,
был на лабух, стихи писал –
типа Круга… по жизни вор,
погоняло, кликуха – Фет,
Афанасий на для своих…
жаль, в живых чисто парня нет,
я, короче, читаю стих…
тихо, парни… ну как же там…
«я с приветом к тебе пришел,
солнце встало и пёхом к нам…
просыпайся, на, слабый пол»…

Это все из жизни, ничего не придумано. А ту гитару, что мне барды на конкурсе вручили, я продал. Дал объявление в местную газету и продал. Не то, чтобы мне лавэ нужно было понять, нет… Чисто продать, решил, хотелось новую женщину, чтобы соответствовала. Когда за ней пришел покупатель, я объяснил ему, что гитара была на Международном фестивале имени Грушина. Этот волосатый парень как-то странно посмотрел на меня, отдал деньги и ушел. И мне стало пусто, потому что я остался один. Через месяц я купил новый инструмент, это была новая, пахнущая деревом двенадцатиструнная гитара. Мне казалось, что звука должно быть в два раза больше. Но она была из сырого дерева, и звук был глухой.  Вот такая лажа случилась. Но я решил, что хороший понт дороже денег. Да, выглядела моя новая женщина очень даже очень. С ней я переехал с общаги в съемное жилье, за что и благодарен таким переменам. Кстати, с ней я первый раз пел в кабаке. Один знакомец, который работал в ресторане «Сказка», заболел алкоголем, и меня попросили выручить. Там гуляли какие-то ребята, выросшие из комсомола. Стройотрядовские песни, палатки, романтика, Митяев и Визбор, все такое… Я согласился… Сначала было как-то очень неловко видеть жующие лица, потом ребята налили мне и стало нормально… Мы подружились даже, хорошие ребята, бывшие комсомольцы – будущие бизнесмены и чиновники. За один вечер мы с моей двенадцатиструнной подругой срубили месячную зарплату учителя. Хорошие времена были, жаль, что не закончились.

Сегодня для меня особенный день. Мой творческий вечер, имя спонсора которого я не узнал. Дай Бог тебе здоровья, добрый человек! Спасибо тебе за любовь к творчеству группы «Белый орел»! Приходите ещё в наше Cafе «Мафе». Специально для спонсора сегодняшнего вечера звучит стихотворение Всеволода Соловьева.

Ударим прозой по стихам!
Спихнем в кювет их сопли-слюни!
К чему слащавый фимиам
Простой домохозяйке Дуне?!
У Дуни к детективам страсть,
К искусству гения Донцовой!
И Дуне на стихи накласть
Со всею маргинальной злобой…

Даешь литературу в быт!
Пиши, поэт, за жизнь, в натуре!
Тогда ты будешь знаменит,
И при бабле и при фактуре!
При уваженье пацанов
Реальных чисто, не фуфлыжных!
Ну что, ботаник, ты готов
Забацать новых русских книжных?!

К чему «…аптека и фонарь…»,
Зачем «…она больна не вами…»?
Возьми, в натуре, и ударь
Простыми русскими словами:
«Иди ты на….!», «Пошел ты в….!»,
«Все за….» имеешь без базара!
…Пишу конец второй главы:
«Прикинь, она звалася Лара!».

Одна дама, не буду называть ее имя, сказала, что у меня нет мечты. Есть, Лара. Есть мечта. Ты думаешь, что это кафе мой предел? Потолок? Нет, я вижу цель, я знаю ориентир. Не помню, как я второй раз пел в кабаке, тоже кто-то гулял. И песни заказывали те же, что комсомольцы. Люди хорошие поделились со мной фонограммами. Это знак особого доверия, ритуал. Так я стал своим. Я тогда подумал, Лара. А чем не работа, если я это делаю честно и хорошо? Всяко лучше, чем «Орифлейм» и «Эйвон» женщинам втюхивать. Заработаю денег и тогда только свое, только для души, для друзей.  Я тут подумал, а чем одно кафе отличается от другого. Вот кто-то на большой эстраде поет, он такой же, как и я. Только платят ему больше и аудитория шире. Я, Лара, для друзей пою. Почти как бард, у костра. Если так разобраться, вы тоже, друзья мои, музыканты в чьем-то кафе, и вам тоже заказывают музыку и платят, и вы поете. Так что, я пока тут, Лара, потом посмотрим. Спешел фо ю, Лара. (читает стихи)

Представь, ты – бухгалтер, я – слесарь шестого разряда,
У нас есть хрущевская двушка в унылом районе.
Я поздно с работы и пьяный, и ты мне не рада,
И прошлое наше пылится в углу на балконе.
И выросли дети, и мы, друг для друга – соседи,
Глядим в телевизор пустыми, как жизнь, вечерами…
И мама твоя никогда уже к нам не приедет,
И дети, последнею связью, живут между нами…
Как страшно… «Как так получилось, скажи дорогая…»
«Прости, дорогой, я устала… Давай не сегодня…»
За стекла цепляется солнце холодного мая…
Бессонница, в ночь, для двоих, приготовила сходни…

«Нет, лучше расстанемся, тотчас, немедля…
Я видел нас в будущем, милая, слышишь? Мы разные люди…
«Ты просто устал, у Весов непростая неделя…
Все будет, мой милый, у нас… Обязательно будет…»

Нет, там хорошо было, в те времена дикие. Страшно, но хорошо. Все ждали перемен и получили. А что с ними делать, как жить? Вы давно были в спальных районах большого города? Будет случай, загляните. Девяностые не закончились. Парни в спортивных костюмах, сидящие на кортах, не исчезли. Поменялись костюмы, видоизменились барсетки, а парни и понятия остались.  Думается мне, что они не закончатся никогда. Это ощущение свободы и вседозволенности впиталось в стены, в почву, в кровь. А города и времена, как круги на воде. Бросил камень, пошли круги к периферии, медленно, но широко, и вроде не видно уже кругов, а они есть. В центре города десятые годы двадцать первого века, а там двухтысячные, девяностые, перестройка и эсэсэсэры. Правда, хорошо было…
и страны той нет, как нет…
и Свердловска нет в помине…
лишь Свердлов бесстыдно стынет
по зиме – легко одет…
в центре города на Е
он стоит, не понимая,
что за жизнь вокруг такая:
«коммунизм, паскуды, где?
черт с ним, где рэсэфэсэр,
где мандаты и декреты,
где Ильич? Володя, где ты,
я торчу тут, словно хер…
рядом Оперный, УРГУ,
мимо люди и трамваи,
голубей проклятых стаи
гадят… я один в снегу,
в центре города, и мне
одиноко, зябко, страшно…
недостроенная башня –
реквием по той стране,
что в помине нет, как нет…»
и Свердловска нет в помине…
лишь Свердлов бесстыдно стынет
много-много-много лет…

Дружище, будь любезен, сделай красиво для моих друзей. Предлагаю тост, мои дорогие, за все хорошее! Я скоро вернусь к вам.

Уходит. Видно, как он переодевается. Пьет из фляжки. Возвращается.

Качайся и катись. Вы думаете, чего это он? Я сказал, рок-н-ролл! Качайся и катись, так рок-н-ролл переводится. Так мы и жили, когда играли в рок-н-ролл. Играли его и в него играли. Да, именно играли в него. Потому что если жить этим, быстро накачиваешься и скатываешься. Я играл в рок-н-ролл, да. Было весело, было безбашенно, было супер!

У меня, как и у многих, рок начался с Цоя. «Восьмиклассница», «Алюминевые огурцы» и дальше. Мой одноклассник, когда Цой погиб, стал носить черный бантик на лацкане пиджака. И военрук на каждом занятий по начальной военной подготовке интересовался, что за траур у Володи на лацкане. Володя говорил, что это траур по его кумиру Виктору Цою. На что военрук предлагал снять бант, Володя отказывался и отжимался весь урок. И мы уважали за это Володю и Цоя помнили. Мы играли его песни, писали свои, у нас были свои поклонники. Все было, и было, как мы думали по-настоящему.

а в небе самолет летит
куда ты забери меня
тут Цой поет в 16 бит
и я рефреном «дай огня»
но пусто в пачке сигарет
в заначке пусто и внутри
меня как будто тоже нет
апрель снега и фонари
и ночь пустеющий перрон
и тень что от меня бежит
и я усталостью склонен
под пузом потолочных плит
шепчу рефреном «дай огня»
и Цой поет в 16 бит
и в небе самолет летит
куда ты забери меня

Сейчас, сделаю чего-нибудь повеселее. Сменим ля-минор на ля-мажор… (поет песню)

Давай, братан, наливай
Водяру в пустую тару.
Мы выйдем из дома в май,
Орать под мою гитару.

Мы сядем на пуп земли,
(На люк от канализации)
И песни начнем скулить
Как мантры при медитации.

И кто-то, услышав нас,
Мешающих спать трудягам,
Водою наполнит таз,
И выльет на бошки гадам.
И мы до шести утра
До первых трамвайных стонов.
Приляжем на грудь двора,
Под своды отцовских кленов.

И выйдет старик Игнат,
Метлою асфальт прилижет.
Мы встанем под громкий мат,
И к дому направим лыжи.
И спрячемся по углам
Счастливые и шальные —
Как много досталось нам
От мира, где мы чужие.
Мы почему-то тогда считали, что рокеры должны играть только трагичное. Быть мрачными, пьяными и все такое. Мы пили, сочиняли, выступали где-то, мечтали о стадионах и студиях. Мы были мрачными, черно-белыми. Мы, правда, верили, что все будет у нас. А потом кто-то отваливался, кто-то перебарщивал с наркотиками или алкоголем. Но те, кто выжил, повзрослели, к черному и белому добавились остальные цвета и хорошо. Деревенский рок-н-ролл. (поет песню)

Сумерками полон вечер,
Я сижу в своем амбаре.
Мне заняться нынче не чем,
Я играю на гитаре.
Я пою блатные песни,
Веселю соседку Любу.
Мне бы выпить граммов двести,
Стать бы взрослым смелым грубым.
И сказать бы Любе этой,
То, что в ней меня пленила
Необъятность ее тела
Иииии физическая сила

Ты агрегат, Люба. Ты, Люба, агрегат.
Ты агрегат, Люба, на сто киловатт.
Ты арегат, Люба-Люба-Люба-Люба.
А всё это рок-н-ролл.

Мне не страшно рядом с Любой –
Люди Любу уважают.
Мы идем на танцы к клубу,
Хулиганы убегают.
Мне сказать бы Любе этой,
То, что в ней меня пленила
Необъятность ее тела
Иииии физическая сила.

Ты агрегат, Люба. Ты, Люба, агрегат.
Ты агрегат, Люба, на сто киловатт.
Ты арегат, Люба-Люба-Люба-Люба.
А всё это рок-н-ролл.

Беседы на сонных кухнях,
Танцы на пьяных столах,
Где музы облюбовали сортиры,
А боги живут в зеркалах.
Где каждый в душе Сид Вишес,
А на деле Иосиф Кобзон.
Где так стоек девиз
«Кто раньше успеет, ты или он»
Все это рок-н-ролл.

Качайся и катись. Вспомнил сейчас, что на бардовских фестивалях, не к ночи помянутых, песни каким-то странным образом соседствуют друг с другом. У одного костра поют «Как здорово, что все мы здесь», у другого «Ой-йо» или «Все идет по плану». И не понятно, толи барды от тоски запели «Чайф» с «Гражданской обороной», то ли рокеры Митяева осознали. Да какая разница… Гитара у меня была черная, черные джинсы, черная футболка. Футболка и джинсы стали маленькими, на гитару сел какой-то пьяный урод. Да, было время…

Я завис на шестом этаже
Вечно юной и пьющей общаги
По причине наличия браги,
водки, пива, девиц в неглиже…
Я зашел на пятнадцать минут,
поглядеть на родные пенаты…
Во едином порыве на пятый
Возбежал, и вдохнул во всю грудь
Это воздух, такой молодой,
Не испорченный бытом и тленом.
Где-то здесь обитала Елена,
Мы с ней пили какой-то весной.
Чуть повыше, на пол-этажа,
Мы просили на пьяни гитару,
Нам давали, с хозяйкой на пару.
Как хоть звали её… вроде Жа-
На шестом мы читали стихи,
С новым русским поэтом Иваном,
В состоянии девственно-пьяном
Под девичьи ха-ха и хи-хи…
Как жилось то тогда хорошо…
Как легко нам любилось и пелось…
нас какая-то дикая смелость
Побуждала ещё и ещё
Верить в чудо, и в рок-н-ролл,
И в волшебную силу искусства —
Спьяну… Утром по-прежнему пусто
Было нам… На кассете «The Wall»
От Пинк Флойда и депресняк,
И желание снова напиться,
И чужие знакомые лица,
И дежурные фразы: «Ты как?!».
«Да херово! Душа в неглиже
В вечно юной и пьющей общаге
Заблудилась и реет как флаги,
Как белье, на шестом этаже.

Дружище, дорогой ты мой человек, сделай красиво, для моих гостей. Друзья, я скоро вернусь.

Уходит. Переодевается. Пьет из фляжки. Возвращается на сцену.

Дорогие друзья, милые дамы, еще немного песен и поэзии на тему любви. Куда мы без нее… Вот эту женщину, с которой мы сейчас для вас поем и играем, я купил не просто так. Долгое время у меня не было инструмента. Да и не особо нужен был, были фонограммы. Не хотелось играть, точнее, не было рядом человека, для которого захотелось бы… Так скажем, музы не было. Конечно, милые женщины, все вы немножко музы… Но должна быть та, ради которой хочется и звезду с неба и серенаду… Ну, вы же понимаете…

Разомкнуто кольцо ночных трамваев
Моим желаньем ехать до конечной…
Как говорил мой кореш Короваев:
«О, Сева, это факт ничто не вечно»…
Закуривал, и долго в небо глядя,
Он, скучно понужал чужое пиво…
И добавлял: «Все тлен, скажи-ка, дядя», —
И уходил с какой-нибудь красивой…
Я оставался, ждать трамвая или
Когда оставшаяся девочка, другая,
Произнесет: «Поэт, а вы любили?
Любите, это, правда, помогает…
Идемте, я бескрайне одинока,
К тому же, мама съехала к соседу».
И я шагаю с музой синеокой
В ее обитель… я уже не еду
К своей конечной цели, остановке…
Целую музу, в призрачной прихожей…
«Сними очки, какой же ты неловкий…
Идем скорее в зало, в зале — ложе»…

Я слушал звуки утренних трамваев,
Глядел на музу спящую, нагую
И понимал, что я хотел другую…
Но с нею где-то кореш Короваев…

Сейчас я хотел бы исполнить для вас свою песню «Монолог обиженной женщины», такое подражательство Вертинскому. Это не просто песня, это история. И не важно, была ли эта история в жизни, или я выдумал ее. Тут, главное психология. А музыкант в кабаке, он же психолог иногда психотерапевт… (поет песню)

Мужчина, вы такой мудило,
А не чудак на букву «М»,
Ведь я постель вам постелила,
Вы попыхтели и зачем?

Меня ничуть не вдохновили,
Не завели ни на чуть-чуть.
Зачем вы много водки пили?
Зачем вы мяли мою грудь?

Зачем вы загубили вечер?
Зачем хвалили ужин мой?
Зачем я вешалась на плечи,
«Хочу!» — стонала, и на кой?!

Чтоб вы уснули, захрапели?
Назвали именем чужим?
А час назад вы так хотели
Заняться сексом, и КАКИМ!

Смешная вышла камасутра…
Он на спине…спит на полу.
Она в слезах, а в окнах утро.
Не принц, не Золушка, не на балу.

Мужчины, теперь песня для вас «Монолог огорченного мужика» (поет песню)

О, девушка – вы кофе «три в одном» —
Чуть больше развести и отравиться…
Милы, красивы, в платьице из ситца,
Пойдемте, беспричинно веселится,
К чему страдать, как тётенька с веслом?!

Вы в трауре, что вас оставил принц?!
Хотите, леди, я набью ему хлебало,
Не дО смерти, легонько, мало-мало,
Чтоб это чмо всецело понимало
Чтобы оно пред вами пало ниц.

Не хочете?! Тогда пойдемте к вам,
Пошлите, и залижем ваши раны,
Под треск свечей и звуки фортепьяны,
Мы, доктора сердечны и гуманны,
Особенно к обиженным мадам…

О, девушка, простите мой конфуз,
Я долго пребывал в коньячном плене,
Хотите утром, я любое повеленье
Исполню ваше, словно пудель на арене,
Я клятвой гиппократовой клянусь.

Прощайте, я не в силах больше быть
Или не быть… В мозгу и чреслах вата,
Меня для вас, бездонной, маловато,
Да к черту эту клятву Гиппократа,
Я в тридцать пять еще хочу пожить…

Скажи мне, какую музыку ты слушаешь, и я скажу, кто ты… Все мы про любовь хотим. Любви хотим все… И ничего с этим не поделать. И все ради любви… Если так, между нами, по-чесноку. Да ладно, все равно не сознаетесь. Я тоже не сознаюсь. Да, Лара, все же про любовь?!

она всегда ходила в черном,
она всерьез Золя читала,
она не порно-, но задорно-
звезда уездного журнала.
она курила, в небо глядя,
она пила ром с кока-колой.
она, Надежда, то есть Надя,
ко мне во сне являлась голой…
она любила садо-мазу,
она приветствовала похоть…
мне удавалось раз от разу
ее по латексу отшлепать…
она в мой угол не глядела,
она всегда была Вконтакте.
я представлял Надюшу смелой,
при половом, но сонном акте.
она – манагер, я – манагер,
мы жертвы офисного строя…
и жизнь проста, как добрый шлягер,
весьма попсового покроя…

Как хорошо, что вы есть, друзья мои. Как я рад вас всех видеть. В пятницу вечером, после работы… В кафе «Мафе», на Севу Соловья… А я для вас… Вырвусь, я же не навсегда тут… Все еще будет… А пока – качаться и катиться…

Любовь, комсомол и весна, как давно это было…
Был секс, перестройка, был рэкет, портвейн, русский рок…
И женщины, ждавшие нас на субботних квартирах,
От песен, гитар, алкоголя не чуяли ног…
И падали в наши объятья, легко и невинно,
Такое бывает, когда тебе нет двадцати…
Какое прекрасное время, но необратимо…
Прошу, отпусти, отпусти… я прошу, отпусти…

Сто виски и «Winston» и Sting и немного теплее…
И женщина с грустной улыбкой при входе в метро…
И пары целуются в мартовской мокрой аллее,
И время бесследно уносится в точку zero…
Что было, что будет, чем сердце… ни суть и не важно…
Желание выйти за круг все слабей и слабей,
Но я принимаю как факт, так случится однажды,
Так часто случается здесь, на планете людей…

Нет сна, нет покоя, нет сил, отчего же так пусто,
Скажи мне, стоящий с рожденья, за правым плечом…
Ты знаешь, я чувствую боль, это чистое чувство,
Которое здесь и сейчас и всегда ни при чем…
Да ладно, и это пройдет… все пройдет, так бывает…
А что остается, любовь, комсомол и весна…
Та женщина, с грустной улыбкой, она понимает,
Она улыбается, зная, она не одна…

Милые дамы, дай вам небо счастья и радости, мужчины достойного. Я в новостях вчера прочитал, что тут один мужчина высказался на встрече с преподавателями, посвященной снижающейся заработной плате. Он сказал, что в зале преимущественно находятся представительницы слабого пола. Исходя из этого, мужчина посоветовал женщинам вместо того, чтобы думать о повышении зарплаты, найти богатых супругов. Говорит: «Налаживайте личную жизнь, ищите мужа с достатком. В России много хороших мужиков». А потом оправдывался перед досаждающими журналистами, мол, женщине нужно работать не для денег, а ради искусства, так как основное для нее – семья. Так и сказал, «нужно работать для искусства». Вот так, милые женщины, вам для искусства надо…

у нее под подушкой два мужа, три сна,
томик Бродского, бабушкины часы…
у нее в изголовье спит кот Игнат…
за пределами комнаты моросит…

это осень, октябрь, скорее всего
ей, не спящей, зачитывает права…
ей так нужно успеть позвонить до снегов
и кому-то сказать «ты живой – я жива»…

и в одном из заученных снов золотых
умудриться забыть о мужьях и часах…
отпустить их на волю, не думать о них…
это осень… октябрь… это ночь… это страх..

Есть мечта. Есть. Уехать хочется, сбежать. Только там, где-то, ничего не изменится. Там, где-то, такое же кафе «Мафе», и песни те же, и людей те же проблемы и мечты те же. Какое название у нашего кафе бодрое. Может от «шашлык-машлык» или «помидоры-мамидоры», или от «всяко-разно», «то одно, то другое», «то то, то это». Масса вариантов, короче. И, главное, соответствует содержанию. У нас кругом такое кафе «Мафе». Спасибо тебе, добрый человек из Средней Азии, со странными музыкальными пристрастиями! Я бы без тебя сегодня весь вечер пел чужое. Ты мне дал в себя поверить, дорогой! Дай тебе Бог всего и сразу! Впервые в жизни у Всеволода Соловьева случился творческий вечер! Ну ладно, не вечер, вечерок… Как нам в детстве говорили «не важно, кем ты будешь, главное, чтобы человеком хорошим был». Не важно, какую музыку ты слушаешь и сочиняешь, другое главное… (поет)

В моих пальцах тает мир пластилиновый,
На часах четыре тридцать от полночи.
Я сегодня не льняной, не сатиновый,
Я примеряю балахон сытой сволочи.

Набиваю табачком самокруточку,
Попиваю черный чай с белым сахаром.
Я, зашедший в этот мир на минуточку,
Осмотрелся в нем и стал навигатором.

Может, этот мир вывернуть наружу…
Может, изнутри он выглядит нарядней.
Может, много дырок новых обнаружу,
Может, залатаю их, станет поприятней.

А мысль в мозгу сапожным шилом шевелится,
Так тоскливо, что смеяться не хочется,
Отчего мне, дурню, в лучшее верится,
Отчего себе так сладко пророчится?

Что будет все как у людей: домик с банькою
И жена-краса с косою до пояса,
Что сына Колькой назовем, дочку Анькою
И споем им перед сном на два голоса.

Этот мир придуман не нами,
Этот мир придуман не мной.

А как солнышко взойдет над околицей
Я на печку завалюсь спать до вечера,
Так как болен заурядной бессонницей –
Мне средь бела дня в миру делать нечего.

Повалюсь я на тулуп свой – периночку,
Воплощать во сне мечту Архимедову –
Ох, я Землю подыму, как пушиночку,
Да, где опоры точку взять я не ведаю.

Может, много дырок новых обнаружу,
Может, залатаю их, станет поприятней.
Этот мир придуман не нами,
Этот мир придуман не мной.

Сегодня покупал сигареты в магазине. Такой обычный магаз, там всё есть. И продавщица мне говорит, мол, сдачи нет, возьми на остаток сотки мыльные пузыри. Раньше спички предлагали, а теперь пузыри. Я взял… (достал смартфон) Окей, Гулг. Что такое радость?

(женский голос) Радость. Женский род. Чувство удовольствия, внутреннего удовольствия. Событие, предмет, вызывающий такое чувство.

Пускает мыльные пузыри.

Оказывается, радость эта, стоит сотка минус сигареты, то есть рублей тридцать. Чуть больше поездки на маршрутке. Мы с вами, как пузыри эти. Кто больше, кто меньше. Кто сразу лопается, кто еще и на поверхности какой-нибудь поживет. Кто-то сильнее переливается, кто-то монохромный. Пузыри. И внутри может быть все, что угодно – воздух, дым, перегар, счастье и злоба. Все зависит от того, кто нас надувает, или мы сами себя… Дело не в этом, что внутри, конец один у всех. Дело в том, что мы, пузыри, для радости друг другу даны. Чтобы радоваться, просто так, беспричинно. Для радости! Мы забыли, как это. А это просто, стоит чуть больше поездки в общественном транспорте. И музыку какую-нибудь, чтобы там слов не было. Лучше орган, лучше Бах. Как там, у поэта «…в каждой музыке Бах, в каждом из нас Бог».

Включил на телефоне музыку. Звучит органная музыка.

Когда едешь в час пик и Бах в наушниках, всё вокруг таким мелким кажется, неважным таким. И я улыбаюсь, я радуюсь. Еду на работу в свое кафе «Мафе», знаю, что придут люди, уставшие. Придут не только чтобы поесть и выпить после дня трудового. Придут ко мне, чтобы я спел им, что-нибудь такое, для души. Им станет грустно или радостно, или никак не станет, потому что они не хотят ничего менять. Я буду петь им, своим слушателям, своим друзьям, пузырям мыльным большим и маленьким. Может, это мой путь? Может, в моей жизни столько всего было, чтобы я нашел это, свое кафе? Чтобы тут каждый вечер делать красиво? Чтобы души ваши разворачивались и не сворачивались больше… Про вальсы Шуберта и хруст французской булки. Любовь, шампанское, закаты, переулки…  Как упоительны в России вечера… Сегодня весь вечер для вас Сева Соловей… Вы можете сделать заказ через нашего официанта, напишите на салфетке, что хотите услышать. Или ко мне подойдите, не стесняйтесь. Давайте — заказывайте, а я скажу потом, кто вы.

Конец.