Яндекс.Метрика владимир зуев — Владимир Зуев

владимир зуев

«ДЕТСКИЙ МИР» (женский монолог)

Владимир Зуев
ДЕТСКИЙ МИР

 

(монолог)

Квартира. В единственной комнате нет мебели, окно без штор. На полу, в центре комнаты, огромная куча детских игрушек. Танки, самолеты, корабли, солдаты, роботы, пистолеты, автоматы. Вокруг всего этого «добра» рассажены куклы без одежды и без волос. Среди кукол сидит игрушка доктор Айболит. В комнату входит женщина. В руках пакет и кукла в свадебном наряде. Женщина усаживает куклу на подоконник. Высыпает содержимое пакета на пол, это тоже игрушки. Танки, самолеты, автоматы, пистолеты. Садится на пол, рассматривает принесенные игрушки. Катает по полу танки. Берет в руки самолеты и устраивает им «воздушный бой». Увидела пистолет, взяла, целится в лампочку. Стреляет.  Ложится на пол. Долго смотрит в потолок. Встает, идет к подоконнику. Рассматривает себя в стекло, как в зеркало, поправляет волосы. Нашла на подоконнике помаду, красит губы. Закрыла форточку. Взяла куклу-невесту, через фату целует ее в лоб и усаживает на место. Смотрит на кучу игрушек, улыбается. Рассаживает раздетых кукол так, чтобы их круг стал шире. Усаживается на освободившееся место. Поочередно здоровается с куклами.

Здравствуйте. (пауза) Очень рада! (пауза) Здравствуйте вам. (пауза) И вы здесь?! (пауза) Как, простите? Ольга?! Очень приятно! (пауза) И вы чудно выглядите! (пауза) Спасибо, и вам того же! (пауза) Здравствуйте, доктор! Девочки, сегодня же мой день? Я не перепутала?! (пауза) Доктор, вы как нельзя кстати, сегодня моя очередь рассказывать свою историю! (пауза) Девочки, познакомьтесь… Это доктор. Или можно просто док, на американский манер?! Нет, наверно, лучше будет доктор. Как в детстве, «добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, приходи к нему лечиться…» Пусть будет, как в детстве… (пауза) Имя доктора слишком известно, для того чтобы произносить его в суе… И нам с вами, девочки, безумно повезло, что именно он, решил посетить нашу группу. Давайте поприветствуем доктора! (хлопает в ладоши) Спасибо, что нашли время. До вас, доктор, мы занимались самостоятельно. Всё как в кино, каждая из нас рассказывала свою историю, потом мы трындели чего-то по-женски… Вот собственно и всё! Так уж совпало, что сегодня моя очередь. Вам газом не пахнет? Нет пока? Ну и хорошо! Тогда начинаем. (пауза) У нас есть некоторые правила. Ну да, вы же сами всё знаете. Простите, что отнимаю время. Ну, сейчас же у всех, прям у всех, должен быть доктор свой! Согласитесь, так ведь оно! Простите, что именно вас выдумала. Просто я таким и представляла себе настоящего профессионала, профи! Да, вот именно таким! (пауза) А вы мне сразу понравились! Молодой, в очках такой, сразу видно – доктор! Ну, значит, я начинаю что ли? Кстати, кто хочет, может закрыть глаза. (пауза) Можно, я буду ходить? Мне так проще…

Молчание. Встала, ходит по комнате.

В тот день, я, значит, за новой партией игрушек пошла. Подождите, так это сегодня с утра что ли?! Ну, да! Надо же, какой день длинный… Воткнула наушники, врубила в плеер. Вызвала лифт. Еду. (пауза) Лифт останавливается. Двери открываются медленно. Знаете, доктор, есть лифты такие, едут быстро, а двери очень медленно открываются. Эстонские что ли они?! Значит, открываются двери медленно-медленно. Меня, кстати, это больше всего бесит в нашем лифте! Если едет быстро, так сделайте чтобы и двери так, вжик и всё! Ну, жду, стою, когда он откроется, чтобы протиснулась я. Протискиваюсь и охреневаю. Двое парней в куртках кожаных, накаченные такие, молодые, гроб несут. Открытый такой гроб, а в гробу бабушка. Бабулька с первого этажа. Лежит там, значит, такая… А парни несут, отстраненно так, как сундук старый. Бабушка тканью полупрозрачной прикрыта, Бах в наушниках… И знаете, какая мысль первая появилась?! А крышка где? Почему без крышки гроб?! Мне поплохело, доктор. Я наушнички вынула, подождала чуть-чуть и за ними иду. Выхожу из подъезда, стою на крыльце. Парни медленно идут, как положено в таких случаях. У подъезда «Газель», у нее три тетки в платках черных. Молчат все. Парни гроб в машину грузят, а я стою, не знаю, куда деть себя… Шапку сняла с головы и на них смотрю. Вот, доктор, рассказываю вам и мурашки прямо по коже. Вот потрогайте… (трогает себя) Чувствуете?! Гусиная кожа, в детстве так говорили… (пауза) Вот стою я такая, с кожей этой, и думаю себе чего-то… Сейчас вспомню, чего думала. У меня до этого дня, до сегодня в смысле, утро не начиналось никогда так! Подозреваю, что и у вас не случалось! Думаю, значит, себе такая, про крышку, про смерть… Это же не нормально – с утра и такие мысли! Обычно не об этом думаешь! Ну, про работу там, или про сны свои, есть ли пробки в городе, сколько в этом месяце зарплата выйдет. Когда, кого, и с чем поздравлять надо, и сколько на это всё денег уйдет… Да мало ли о чем с утра подумать можно! Ну не о смерти же, согласитесь! Вечером, там понятно дело! Новости смотришь по телику и вперёд! То там погибли, то там взорвались. Ай-яй-яй! Катастрофы, кораблекрушения, тайфуны, обвалы… Пиндык общий, одни словом! Я сочувствую, что так! Только все это меня не касается… (пауза) Доктор, вы меня останавливайте, я замечала за собой, увлекаюсь я… Шизоидный тип видимо… Простите, что сама себе диагнозы ставлю, но вас же не было раньше. (ударила себя по щеке) Не смотрите так, все нормально! Это как в анекдоте… Каждый мужчина мечтает, чтобы хоть раз в жизни, жена сказала ему: «Дорогой, врежь мне, пожалуйста, а то я чего-то разговорилась». Смешно, правда?! Вы мечтали, доктор?! Простите. Шутка! (пауза) Главное, что бабушка эта, ну бабуля с первого этажа, живая, когда была еще, напугала меня сильно. Я тогда в магазин с утра за творожком ходила перед работой… Мне еще во вторую смену надо было, Наташку подменить, муж у которой по пьянке голову расшиб… Зашла в подъезд, лифт вызвала. И дверь, значит, такая закрывается за мной… У нас лифты эстонские… Простите, я говорила уже, путаюсь в мыслях, нервничаю!  И вот, бабушка эта, в щелочку мне говорит чего-то. Я дверь ногой придержала, спрашиваю ее, чего мол?! А она мне: «Девушка, вы пиво пьете?». Я киваю машинально, а она говорит: «В магазин вот пошла за пивом, на вас купить? Выпьем вместе». Нет, ну нормально это в восемь утра про пиво и кто?! Бабушка, Божий цвет! Я ей говорю: «Пить то пью, но на работу мне надо». Она головой покачала и ушла. А я поехала, значит, как дура в лифте. Вот как это, доктор?! К чему это все?! Я тогда весь день думала про пиво это… С одной стороны, ну бабушка… Ну, пиво… Одиноко ей, понятно дело… А с другой?! Я весь день на взводе! Я вообще мнительная по натуре! Теперь вот ругаю себя… Надо было выпить с ней тогда, поговорить. Одинокая она была. Вы бы выпили, я знаю. Вы отзывчивый, чуткий такой. Одно слово – профи! (взяла в руки лысую куклу, гладит ее по голове) Девочки, вы простите, что я только к доктору обращаюсь.  Он профи, ну и мужчина, в конце концов! Я от скуки, доктор, стала на сайт знакомств писать. Зарегистрировалась там, посмотрела всё…Хотите расскажу? Это правда, важно! Послушайте… Там надо было вступление про себя написать и анкету заполнить. Я долго, значит, выдумывала,  чтобы не как у всех было, и насочиняла. Обычно же все ерунду разную про себя пишут. Я когда изучала там, что да как бабы пишут, нашла страничку одну. Там клуша одна сорокалетняя так меня удивила! Я её вступление заучила и теперь рассказываю всем, для смеху! (Усадила куклу в круг) Приготовьтесь! (ходит по комнате, кружится, танцует.) «Я —  снежинка. Снежинки – они кружатся». Это я уже рассказываю, док!  «Я не кружусь… А еще снежинки холодные. Я – не очень и не ко всем… Может быть, я и не снежинка вовсе!» Слово в слово, доктор, как у клуши! (пауза) «О себе. Состав снежинки: полбокала наглости, двадцать грамм кокетства, щепотка красоты и, как всегда – нет совести! Все остальное можно добавлять по вкусу». А еще она стишок засобачила, я его назвала «Контрольный выстрел»:

Молода, умна и не ворует…
Не подвержена курению, игле…
А еще… Ах как она танцует…
Как она танцует на столе…

Как вам?! Ну, бред же! Согласитесь, доктор! Смех, да и только! «Я снежинка!». «А может и не снежинка!». «А может, и не я вовсе!». Дура, короче! Я ей так и написала, доктор! «Кто же ты? Может дура?! Дура или снежинка, вот в чем засада! А еще, ах как она танцует! Как она танцует на столе!»  Пиндык, да?! То ли дело я! Долго, значит, думала, чуть мозг не изнасиловала! Вот послушайте, зацените…  «Класс  представительский. Год выпуска тысяча девятьсот, не скажу какой. Пробег… У девушки о возрасте не прилично спрашивать. Цвет – капучино. Рост – 178. Вес – 62. Фары серо-голубые. Эксплуатация бережная, гаражное хранение. Документы на руках. Кузов не битый, не ржавый, не гнилой. Тип топлива – мартини со льдом. Крыша на месте.  Суперсексуальная защита картера от «Дикой орхидеи», с технологическим отверстием для слива масла. Состояние идеальное. Требуется водитель экстра-класса, способный установить противоугонную систему». (пауза) Ну как? Вы бы захотели встретиться с такой женщиной? Жаль, что вы женаты и я ваша пациентка. А я видела в фильмах, что докторам нельзя с пациентками… Один вопрос, доктор, я в вашем вкусе?! (молчание) Понимаю, врачебная этика… Так вот, бабушку, значит, в «Газель» сгрузили, тетки в машину сели и уехали все. Так я одна осталась. Нет, еще таджики мимо ходили со стройки в магазин и обратно. Они, доктор, всю лапшу б/п у нас скупили.  Пиндык, просто! Я, значит, нарыла в сумочке влажные салфетки и стала вытирать ими руки. Потом лицо и губы. Было такое ощущение, что бабуля меня потрогала. Знаете ведь, как они это делают… По-стариковски так, за руку схватить тебя своею лапой сухой, шершавой, и давай шамкать: «У ты моя деточка!»  Вот смотрите, доктор, снова гусиная кожа, потрогайте. Вы не стесняйтесь, просто потрогайте и всё, как пациентку… (трогает себя) Я стояла возле подъезда и терла руки, лицо, губы. Даже хотела вернуться домой и помыться. Потом вдруг вспомнила, что когда в подъезде умирает кто-то, там запах такой… Ну такой, как вам объяснить, да вы знаете! Это из детства… Вот выходишь в подъезд, а там запах этот, въедливый такой, до тошноты, и понимаешь, что умер кто-то. Я всё детство думала, что это покойники так пахнут. Потом, когда уже в старших классах  училась, мне объяснил кто-то, что краской это пахнет от памятника. Памятники же в то время простые были, железные и красили их. Краска еще не высохла, а памятник уже в подъезде стоит, чтобы не утащили, а похороны завтра. Вот ты выходишь из квартиры, зажимаешь нос и бежишь на улицу. И потом тебе кажется, что пропахла вся насквозь смертью.  (пауза) И там, на улице, у подъезда, я вспомнила, что Машеньке моей годины. Именно сегодня! Забыла, представляете, доктор?! (пауза) Я постояла еще и пошла за игрушками. И деньги были последние. И бабушка до кучи усопла.  Короче, все к одному. Пиндык!

Взяла на руки куклу-невесту с подоконника, прижимает к груди, баюкает. Долго молчит.

Не хочу об этом пока. Правда, доктор! Давайте, я вам еще про сайт расскажу, для веселья?! (пауза) Значит, заполнила я раздел «О себе». Дальше анкета. Первая графа «С кем познакомлюсь»… Послушайте, доктор, это смешно, правда! С кем познакомлюсь – с мужчиной «от» и «до». Это, значит, про возраст у них! «Цель знакомства». Сами, не знают что ли?! И ответы у них заготовлены дебильные какие-то!  Я все выбрала – «дружба и общение», «переписка», «любовь и отношения», «создание семьи, дети». «Материальная поддержка», тут я выбрала «не нуждаюсь в спонсоре и не хочу им быть». Умора прям с ними! Я вам скажу адресок сайта, посмеетесь на досуге. Смешно и страшно, доктор, прям столько много одиноких в стране! Куда только правительство смотрит?! Придумали бы клубы какие для одиноких, тренинги, еще чего-нибудь такое! При таком количестве одиноких, откуда у нас возьмется демографическая бомба?! От сырости что ли?! А вот если нас всех свести вместе, мы бы так дали китайцам просраться! Они бы нервно сосали чупики в своей КНР, когда у нас бомба демографическая рванула бы! Ну, согласитесь! Одиноким людям чего еще надо?! Вы то понимаете, вы то профи! (пауза) Дальше о браке. «Состою в официальном браке» — «нет, не замужем». Потом про детей… А, дальше габариты! «Рост, вес» – понятно всё. «Профессия» — «медсестра». «Проживание» — «отдельная квартира (снимаю или свое)». «Знание языков» — «русский, английский в школе». Английский в школе! Я когда эту графу заполняла, вспомнила чего-то про школу… У нас классная, англичанкой была! И мы каждый урок пели «Солнечный круг» на английском языке! И пионерский отряд наш, носил гордое имя какого-то барда заграничного. Он против ядерной войны песни пел, на мотоцикле гонял! Потом утоп в озере! Нам классная сказала, что утопили! А я думаю, сам он! Или травки покурил, или выпил, а может всё сразу! У нас такие барды каждое лето пачками топнут! А он герой, он против ядерной войны! Вы меня останавливайте, доктор! (пауза) Дальше там еще смешная графа была – «волосы на голове». Вдумайтесь – «волосы на голове»! Я написала — «как и везде – темные». «Режим дня» — «жаворонок». «Что буду делать в свободный день» — выбрала всё, «буду читать дома, приглашу гостей, пойду в ночной клуб, поработаю». Пусть гадают, какая я! «Отношение к курению» — выбрала «курила в школе». «Меня возбуждает» — выбрала всё, «нижнее белье», «запахи», «джинсы», «темный цвет кожи». Не продумано у них там, от себя нельзя написать ничего. «Есть ли сексуальный опыт»?! Выбрала — «да, жили вместе» и всё! И без вариантов! (пауза) Мне на работе девки как-то рассказали про сайт этот, ну и я, значит, попробовать решила. Смешно же!  (вернула куклу на подоконник) Кто только не писал мне, доктор! И урки и чурки, маньяки, гаишники, военные, даже одна семейная пара писала. Мол, ищем женщину для и/о! Без в/п, с ч/ю и т.д. и т.п. Вот… А с одним мужчиной с сайта встретились даже. На их сленге, в реале! Ну, встретились. Ну, на машине покатались, потом целовались чего-то. И такая пауза возникла! Ну, вы знаете, вы же профи! Бывают такие паузы. Я смотрю на него, чего ты, целуй, давай! А он мне: «А ты где работаешь?». Я с дуру и залепила ему, с улыбкой: «В абортарии». Он смотрит на меня: «Где?». Я улыбаюсь, типа пойдем ко мне, и повторяю: «В абортарии. Это там где аборты делают!» Он отвернулся, закурил нервно, машину завел. А я на него пялюсь во все глаза, я же одна живу, пойдем!  Он докурил, сказал, что ему пора и уехал. И насовсем и с концами! Я потом звонила, узнать хотела чего это он так?! Не отвечал. Смску скинул как-то, типа того что, «мы не пара, и вообще, ты работаешь в страшном месте!». Пиндык! Прям в страшном месте, ага! Испугался прям он!  У нас, доктор, в больнице  с одной стороны вход в роддом, а с другой к нам, в абортарий. (молчание) Зря я вас выдумала, доктор. А с другой стороны, кому еще рассказать всё это? Дурам этим?! Да они это каждый вечер слышат! Ну, кому, если не вам! Если не вы, то кто, доктор?! Вы же Айболит! (бьет себя по щеке) Успокойся, истеричка! Не гундось, не жалуйся! (пауза) Простите, меня опять понесло! Я уже в норме почти… (пауза) Стояла я долго, пока салфетки не закончились, всё про Машеньку думала и про бабулю. Потом пошла в детский магазин. По дороге решила салфеток еще купить. Мне казалось, что всюду покойником пахнет, и запах этот в кожу впитался, в одежду. Магазин по пути один был, там всем банчат, от прокладок до мартини. Такой нормальный «Сельмаг». Стоит около кассы баба пьяная с ребенком, лет трех, мелочуху считает. Ребенок хнычет, чтобы она ему конфет купила, а она мелочью звенит. Ребенок ей: «Ну купи. Ну, купи мне!». А она: «Отвали!». Я чуть не зашибла ее прямо там, суку эту! Нет, доктор, я в порядке! Просто обидно! Наскребла она на пару «сисек» и ушли. Я стою у прилавка, кассирша на меня смотрит зло, бери уже, я типа курить хочу! Я конфет купила, догнала их. Подаю, значит, ребенку кулек, а мать матом на меня, вырвала пакет из рук и на асфальт. Тащит ребенка за руку, он вырывается, ревет. Потом за руку ее укусил и бежит ко мне. Сел на землю, мешок зубами разгрыз, ест, ревет. Я не знаю, что там дальше было, ушла я. Иду, не вижу ничего и вспоминаю… (села на пол, отодвинула кукол) Новогодний утренник был в детском саду. Я маленькая, как сейчас помню в костюме снежинки! Его проще всего сделать. Марли накупил и пиндык! Песенки спели, стишки прочитали, хороводы поводили. Подарки, значит, раздают всем. Дед Мороз до меня доходит, фамилию спрашивает, в листочек смотрит, долго так. Тут воспитка подошла, они чего-то пошептались, и он дальше подарки раздаёт. Кто свой кулек получил, жуются уже, радостные! А я стою, как дура и не понимаю, а чего я то без подарка?!  Потом уже мама мне чего-то объясняла дома, а я сидела на полу и ела конфеты. Мама купила! Подарок типа! Сижу, реву, слезы вытираю, и шоколад по щекам размазываю. И так обидно! До сих пор, когда бывает так жалко себя, реву в подушку и обида эта где-то в груди стоит… Все оттуда, доктор, из детства, да? Молчите, я сама… И он так сидел, вытирал слезы и шоколад размазывал. (пауза) Дошла я значит до «Детского мира». Чего ж я купила то?! (перебирает игрушки) Вроде танк вот этот купила. (берет в руки танк, катает его по полу) Мне один солдатик на сайт писал. Олегом его зовут. Молодой парень, на войне был. Красивый такой на фотке, только живет далеко. Мы с ним переписывались долго. Чего-то тянуло нас… С работы приду и на сайт сразу, есть что от него?! Так вот, он мне случай один рассказывал, как они с войны ехали. Поезд шел медленно, на каждой станции стоял долго. В вагоне, кроме парней, одни товарки ехали, с сумками такими огромными — «мечта оккупанта». Знаете, доктор, большие такие сумки, клетчатые. Товарки с сумками и мальчики с войны. Так вот, Олег с другом водки на станции одной купили. Ехать устали уже, да и всё чего-то не то вокруг. В вагоне не выпить, за ними «шакалы» смотрели, чтобы не натворили чего. Едут они, значит, едут, а танки их, целые которые остались, на платформах в этом же составе. И вот парни придумали в танк пересесть, чтобы выпить уже. И пересели. Едут, пьют, ревут, песни орут, матерятся. На улице холодина, а курить хочется. В танке не закуришь, место мало, задохнешься. Люк открыть, замерзнешь. Знаете, доктор, что они придумали? Они затвор открыли, правда, я так и поняла, что это. Ну и стали курить в трубу эту, из которой танк стреляет. Курят и смеются, радуются как дети. Представляют себе, как народ на станциях видит танк на платформе, а из трубы дым валит. Едет по России курящий танк. Представили?! Пиндык, да! А вы служили, доктор?! Простите, ерунду спросила! Да и не важно, так ведь?! (пауза) Мы с ним переписывались месяца три, а потом он обратно на войну уехал. Не смог тут. А я, гляжу на танк, на игрушку эту, и его вспоминаю… А могло бы у нас получиться с ним. Могло бы… (пауза) А чего вы меня останавливайте, доктор, я же сама не могу, я же говорила вам! (молчание) Можно еще один вопрос? Не важно, все равно спрошу! Вот вы счастливы в браке? Только не напрягайтесь сильно, я у всех спрашиваю. Сама вот в браке не состояла, и мне интересно, как это? Ну, что это, вообще? Ячейка общества?! Ячейка, да? Гнездо? Да не тужьтесь вы так, а то родите мне тут! Сама все знаю! Все вокруг несчастные… И вы, и я и бабулька с первого этажа, Царствие ей небесное! Ну, удивите меня! Давайте, ну?! Пиндык! Не удивили! (достает из кучи игрушек пистолет) Застрелитесь, доктор! Это по-мужски будет! Чего себя и других обманывать! Ну, же! Пистолет «Макаров» — почувствуй себя мужчиной! Нет?! Слабо?! Тогда я… (прикладывает к голове пистолет) Бабах! (падает на пол, смеется) Не грусти, Айболит! Это я шучу, это не по настоящему я! Как дети говорят, понарошку! Понарошку, слышите вы?! Ясно вам?! Врежьте мне, доктор, а то я разговорилась что-то. Детский мир, значит… Там китаец один работает, Иван. Вот он то мне на остатки денег, и продал пистолет этот и еще игрушек. (разгребает игрушки) Смотрит этот Иван на меня своими китайскими глазами и говорит по-русски: «А сиво ви, Лена, сегодня грусний такой? Слусилось сиво у вас? Хотите, Лена, я нивесту вам подарю… Красивий нивеста!». И куклу-невесту мне дарит и улыбается, а глаза грустные у него, как у собаки чау-чау. (изображает китайца) Я так с ней и шла через весь район, как свадебная машина. Как катафалк свадебный шла. Долго-долго. В гаражах пацаны-дебилы обматерили. Я иду, реву духовым оркестром. Дошла до домов двухэтажных, которые в землю вросли уже и окна у них по пояс. Посадила куклу на подоконник, смотрю на нее, плачу. Понимаю, что никогда не надену платье такое, фату такую! Я очень любила в накидушках тюлевые перед зеркалом воображать! Помните, доктор, накидушки такие?!  Или встать за штору тюлевую и представлять, как невесты мир через фату видят! Могла часами так. Пиндык, да?! Да не важно. Я стою, она сидит, невеста моя китайская! Я долго там стояла, пока занавеску мужик пузатый не отдернул. Курить пошел на кухню, в майке такой, в трусах. Стоит, козел, живот чешет и на меня пялится. Маячит мне, чего стоишь тут, дура, не видишь, хозяин курить вышел! Я ему кричу: «Пошел в жопу, утырок! Иди, в говне своем ковыряйся! Сыну лещей выдай за порнуху! Жене за то, что толстая! Теще – просто так! Только меня, сука, не тронь!». Он смеется, а лицо расплывается, бесформенным таким становится! Ему, правда, плевать, доктор! У него броня в три пачки маргарина! Вы же понимаете, вы же профи! Я схватила куклу, пакет свой и каменюку ему в стекло! Так тебе, мудло! И убежала… И спокойно стало, отлегло вроде.

Долго молчит. Легла на спину, в руке самолетик, играется с ним.

Летят самолеты, привет Мальчишу! Плывут пароходы, привет Мальчишу! А мальчишу похер, мальчиш мертвый уже! В земле мальчиш. Лежит себе и думает, чего ж я жил то?! Чего сделать успел?! Кого любил, кого нежил?! Чего это было-то вообще? Родился, садик, школа, армия и вот я тут. Тута, туточки! Вы успеваете за моей мыслью?! У меня всё точно также. Родилась три сто. Ясли с ветрянкой. Детский сад с перловкой. Школа с бардом — антивоенщиком. Медулище с мальчиками — озаботками. Потом работа с людьми! Чего за хрень, доктор?! Кем так запрограммировано?! Чего мы как зомби какие, а?! Неужели не бывает иначе? Улыбаетесь! Думаете у вас не так?! (перевернулась на живот, одной рукой катает по полу танк, другой держит самолетик) Ту – 134 самый быстрый самолет! А у нас еще быстрее, у нас истребитель, самый быстрый в мире! И еще у нас самые поездатые поезда! И самые гуманные врачи! Знаете, доктор, какие у нас врачи?! Простите, забываю всё время, что вы профи! Я вот все думала, чего это я в медулище поперлась?! Не смотрите так, не лекарство от рака хотела придумать, не про меня это! Просто интересно было, как человек изнутри устроен. В школе, на биологии, не то, знаете! Там же только пестики и тычинки! Кстати, «половой вопрос», вам тоже на дом давали для изучения?! Нам когда учебники выдали, самый интересный был «Физиология и анатомия человека». Все, я уверена, все, как один, прибежали домой и давай изучать «половой вопрос»! А когда училка отправила всех домой тему эту изучать, весь класс ржал, как ненормальный! Чего изучать то, всё уже «на зубок»! А вы с девочками играли «в доктора»?! Нет?! Ну, между нами! Да ладно! Мы вот играли, еще в садике, за верандой! Ну, остановите меня уже, не отражаете, что понесло, нет?! Короче не впечатлила меня, Биология! А вот в медулище, в морге, на вскрытии – это да! Когда снаружи пустота… Нет ничего, ну ничегошеньки, вы же профи, вы же понимаете о чем я!  Вот тогда хочется внутрь заглянуть, там поискать. Может внутри это есть, может там не пусто?! Да не напрягайтесь вы, сидите на попе ровно,  я же о своем, о женском! Короче, не нашла! Нету! Ну, медулище и зашибись. Образование – сила! Потом акушеркой в абортарий устроили. А чего, кто-то должен эту работу работать! (пауза) У меня тут мысли есть интересные, послушайте, поразмышляйте! Вот мужики говорят, на войне были, и гордятся этим. А женщины?! Нам чем гордиться?! Я бы вот, каждой женщине по «Ордену Мужества», так же как мужикам настоящим, тем, кто заслужил, выдавала! Только орденов бы не хватило на всех! Вы только до конца дослушайте, доктор, не кривитесь! У нас каждая баба, либо родила, либо аборт сделала. Да чаще и то и другое, да не по разу! Вас, мальчиков,  надо на экскурсии туда водить! У нас здание для этого вообще подходящее! С одного входа рожают, с другого гробят… Прям, два в одном! Вот есть же «совместные роды»! Да, зашибись  придумали, прям слов нет! А я бы еще и «совместные аборты» замутила на государственном уровне! Только, ни один мужик, не сунется туда! Даже к гадалке не ходи! Слышь, Айболит, а давайте бизнес замутим! Сейчас же все экстриму хотят! Нервишки пощекотать ох как тянет! «Совместные аборты» — лучший досуг для настоящих мужчин!». А что, слава – мне, деньги пополам! Опять же клиенты вам! Курс реабилитации после «совместных абортов», лицензия, полная анонимность, выезд на дом. Нет?! Не канает?! Не ваш профиль?! Тема не ваша?! Зря, заработали бы. Противно?! А вы застрелитесь, доктор! Почувствуйте себя мужчиной! (встала, ходит по комнате) Я, когда пришла туда, в абортарий, не врубалась ни во что, честно. Аборты и аборты. Мало ли, почему женщина пришла. Она же думала перед этим, мучалась наверно! Я не осуждала. Как говорят американцы, я просто делаю свою работу, ничего личного. Делала, значит, свою работу… У начальства на хорошем счету, девчонок выручала, подменяла если надо им. (пауза) Я как-то книгу купила, роман какой-то. Дома открыла его перед сном, а страницы сыплются, склеили плохо. Я собирать их давай. Лист беру, смотрю страницу и читаю машинально про что там. И представляю себе картину такую… Типография, и тетки эти книги складывают по странице и пофигу им, что за книга это! Не читают, и правильно! Можно же чекануться, если читать еще, а складывать когда! Так и я, доктор! И как-то две смены подряд отпахала как-то, спать завалилась и сон вижу. Я расскажу, а вы еще пару страниц в диагноз мой впишите. (пауза) Снится мне, что я на станции, около состава железнодорожного. Состав странный. Пассажирские вагоны, платформы с военной техникой, теплушки, как в кино про войну, игрушечные вагончики. Осень, слякоть, холодно так. А я в одной ночнушке, босая. В одной руке фонарь, в другой флажок.  Я вдаль смотрю, на семафор, жду, когда зеленый зажгут, мне состав этот надо отправить. И тут ко мне мальчик маленький подходит, младенец почти, на нем из одежды только жилетка, как у путейщиков, оранжевая. Смотрит в глаза мне и говорит: «Тетя, отгадай загадку! Что проще разгрузить, вагон сена или вагон младенцев?!». Я молчу, сообразить пытаюсь, что тут вообще! А он мне: «Вагон младенцев, тетя, они на вилы лучше накалываются». Засмеялся и убежал. Я стою, у состава, дышать не могу. Пиндык полный! Фонарем шарю по сторонам, ищу малыша этого! А сама даже реветь не могу, перехватило в груди всё. И тут состав тронулся. Скорость набирает. Я рукой машу, как на фронт провожаю… И проснулась. (выбрала в куче игрушку солдатика) Понимаете, доктор, они лучше на вилы накалываются! Вы сны не толкуете, нет?! Вы же профи! Объясните мне! (молчание) Да идите вы в жопу, я сама вам все расскажу сейчас! (бросила солдатика, взяла куклу, гладит ее по голове) У меня один раз 8 марта бзик случился! Выпила я в одну голову пузырь шампанского, и веселиться решила! Думаю, выйду сейчас на дорогу и машины тормозить буду. Вышла, торможу. Останавливается иномарка с хачиком, хачимобиль, короче! Куда, мол?! А я ему загоняю, что еду автостопом в Австралию и спрашиваю, куда он меня реально подвести может! Что с ним было, док! Это кино и немцы! Он в такой ступор ушел! Мычит, тужится, слова вспоминает. Потом по газам и свалил! Я так часа два развлекалась, пока шампанское не отпустило! И ни одна тварь с 8 марта не поздравила! Все мычали, пальцем у виска крутили! Даже по городу не предложили проехаться! Да, Австралия, сука, далеко! Вот вы бы подвезли девушку, которая 8 марта поехала в Австралию?! Ну, вы то хоть не мычите! Пистолет?! Застрелитесь, нет?! Да куда вам! Вас не хватит на «совместный аборт»! Доктор, а от вас женщины делали аборты?! Конечно, нет! Я так и думала! Зря спросила, короче! Вы же профи! Так и думала! (молчание)  А вот теперь, Айболит, заткнись и слушай! Решила я как-то, что пора забеременеть. А от кого?! Я же страшненькая, правда?! Вот вы бы стали со мной?! Да не делайте вы такую рожу умную, не идет вам! Знаю, что не стали бы! В школе на меня вообще никто не смотрел! Я на выпускном, пацану одному из класса бутылку водки принесла, а он напился и не стал меня пердолить! У вас так это называлось?! В медулище я принципиально всех рассылала! Короче, забеременела я от нашего водителя Димы. Ему тогда с похмелья было, я спирту налила ему, и случилось у нас с ним! Три месяца ходила каждый день в церковь, готовилась! Даже молитвы выучила. Отче наш, еже еси на небеси… Машеньке своей песни пела, стихи рассказывала. (молчание) Потом пришла к нам в абортарий, не как на работу, нет… Как пациентка пришла. Тихо, не перебивать! Мне надо было понять, как это?! Снаружи нет ничего, а внутри, где-то глубоко там, есть! Живое! Я впервые чувствовала это! Есть оно! Мне не пусто было впервые в жизни! И мне надо было ЭТО убить, потому что я пять лет, убивала ЭТО в других. И еще, мне надо было убить, для того, чтобы понять, что есть, есть ЭТО, в принципе, в природе! Существует! (пауза) Я же пять лет делала свою работу, ничего личного! Да сидите на попе ровнее, всё в порядке! Пришла, значит, и сделала. Я не буду вам мозг подробностями разрушать! Вам «Орден Мужества» не дадут за это. Просто сделала и все! Просто, понимаешь, нет, профессионал твою мать! И потеряла! И снова пусто стало. То, что снаружи пусто,  я с детства привыкла. А то, что внутри умерло, вот это пиндык! Чего ты смотришь так, как будто понимаешь?! Ладно, проехали, замяли! (долгое молчание) Знаете, когда я про смерть в первый раз задумалась?! Когда Брежнев умер. Пришли мы в школу с утра. Нас учителя у дверей встречают и всех в актовый зал. Мы не понимаем ни чего, но ощущение жуткое внутри, словно третья мировая началась! Нас расставили по классам. На сцене огромный портрет Ильича с лентой черной. И директриса, значит такая, в черном костюме вышла и сообщила нам, что умер Леонид Ильич Брежнев. Что мы идем домой и смотрим похороны вождя по телевизору. Нормально это, Айболит?! Мой одноклассник, Валерка, вышел и сказал: «Хай Гитлер!». У него от страха видимо перемкнуло чего-то в башке, и он так вот сделал. Все и охренели разом! Тут вождь умер, горе в стране, а он: «Хай Гитлер». Нас тут же вывели из зала, и мы по домам все. Валерку потом на второй год оставили. Я пришла домой, включила телевизор, а там похороны. Все смотрели, весь класс, вся школа, вся страна, сука смотрела. Как сейчас помню, гроб уронили. Тишина и стук глухой. Ну вот, опять гусиная кожа. Вы не стесняйтесь, потрогайте… Потом уже проще было хоронить. Только запах этот не переношу. Хорошо, что сейчас в подъездах памятники не ставят. Не пахнет, и не знаешь, что умер кто-то.

Долгое молчание. Взяла в руки куклу-невесту, баюкает.

Я не долго в больнице была. Кровотечение прекратилось и домой. Пришла. Села, значит, за стол. Два зеркала поставила напротив друг-друга. Свечи зажгла. Я не соображала, чего делаю. Это все само как-то происходило.  Долго смотрела в коридор этот зеркальный. И пустота стала меня обволакивать, укутывать.  А я сижу и у нее, у Машеньки моей, мертвой, прощения прошу. Машенька, прости меня, прости, прости, прости, если сможешь. Долго говорила, на автопилоте. Вдруг картинка какая-то появилась. Далеко-далеко. Потом ближе, еще ближе. День. Лето. Детская площадка. Мужчина качает на качелях девочку. Девочка смеется. Мужчина тоже смеется и качает все сильнее. Мужчину окликнул кто-то. Он разговаривает с кем-то, смеется. Что-то говорит девочке, прекращает качать и уходит. Девочка остается одна, ей страшно, она плачет, хочет остановить качели, но они продолжают качаться, словно их раскачивает кто-то. Потом новая картинка. Праздник какой-то семейный. Все смеются, едят, пьют, а девочка сидит в углу комнаты на кресле. В руках у девочки кукла. Девочка говорит с куклой, потому что, те, кто за столом, не обращают на неё внимания. Они смеются, пьют, едят. Девочка сползает на пол, залазит под стол. Вокруг нее взрослые ноги, мужские и женские. Чьи-то руки трогают чьи-то ноги. Девочка зажмуривается, прижимает к груди куклу и кричит. Девочку закрывают в кладовке. Снова темно. Та же девочка, только немного старше, смотрит, как женщина разбивает бутылку об голову мужчины. Мужчина кричит, у него течет кровь, он хватает женщину за волосы, бьет ее и смеется. Женщина умоляюще смотрит на девочку, что-то кричит ей. Девочка убегает, прячется. И снова темно. Новая картинка. Я вижу себя. Я в свадебном платье. На голове венок из ромашек белых и фата настоящая. Рядом стоит малыш в жилетке путейщика, улыбается, смеется, держится ручкой за мое платье. Вокруг нас малыши с цветами в таких же жилетках, . Дети смеются, кричат: «Ма-ма, ма-ма». Такое ощущение, что кричат «го-рька, го-рька». Я беру своего малыша на руки, целую в лоб и несу куда-то, качаю, песню пою. Потом я долго бегу куда-то в темноте. Дверь. Вхожу. Церковь. Батюшка с серьезным лицом. А вместо вечных бабушек, младенцы. Смотрят на меня, а я в глазах их читаю: «Пришла тут грехи замаливать, проститутка такая!». Я хочу поставить свечу, а рука не слушается. Я снова бегу. И снова темнота. Передо мной худое больное лицо с воспаленными глазами, а за спиной кафельные стены. Я хочу убить изображение, срываю со стены зеркало, швыряю на пол. Я  упираюсь спиной в стену, кричу, сползаю вниз. Я хочу разбить картинки эти, швыряю зеркала на пол, сползаю со стула, режусь осколками. Очнулась на полу, вся в крови. (усадила куклу в круг) Ну, херово тебе, Айболит?! Какой диагноз, будем ставить?! Банько из сказки Морозко?!

Отрывает от подола платья ткань ленточками. Ленты вешает на шею.  

А потом я познакомилась по Интернету с Олегом, помните, это тот, который с другом в танке курил. Летят самолеты, привет Мальчишу! Плывут пароходы, привет Мальчишу! А мальчишу похер, мальчиш мертвый уже! В земле мальчиш. Лежит себе и думает, чего ж я жил?! Чего сделать успел?! Кого любил, кого нежил?! И я поняла, доктор, что из нашей больницы одни в рай попадаю, а другие за муж, на панель, в тюрягу, на войну или еще куда… Куда угодно, только не в рай! Я как-то со скуки прикинула, у нас каждый день по несколько Бесланов случается! Да, конечно, террористы, звери, ублюдки, скоты, убийцы! А еще, мы и сами можем! Ладно, сидите ровно, не напрягайтесь! Это не мораль, нет. Как вы говорите, не мой формат про мораль! Это просто наблюдения. Когда пусто, чего еще делать? Не суетитесь, не долго осталось! И вообще, вмажьте мне доктор, а то я что-то разговорилась!

Смеется. Потом долго молчит. Ходит по кругу, поочередно привязывает ленточки  к куклам. Кому к руке, кому к ноге, кому вокруг шеи. Развешивает по стенам на гвозди.

Пиндык, чуть не забыла самое главное вам сказать! Про игрушки! Вы же меня банашечку  такую слушаете и думаете себе, а чего она игрушки то скупала, с какого перепугу, в чем фикус-пикус?! Это я вам на сладенькое припасла! Мне Олег, перед тем, как на войну уехать, написал: «Знаешь, Лена, почему люди воюют? Потому что им родители игрушки такие покупают. Пистолетики, автоматики, танчики, самолетики, солдатиков. Во что играют, тем и живут потом…». И уехал. И не писал больше. И я подумала, что вот оно, реальное дело! Сколько было денег, все тратила. Я ж после Машеньки, не ходила уже на работу. Потом вещи продавать стала. Сегодня вот последнюю мелочуху сдала! Воткнула наушники, врубила в плеер. Вызвала лифт. Еду. (пауза) Лифт останавливается. Двери открываются медленно. Знаете, док, лифты такие есть, едут быстро, а двери очень медленно открываются. Эстонские что ли они?! Значит, открываются двери медленно-медленно. Меня, кстати, это больше всего бесит в нашем лифте! Если едет быстро, так сделайте чтобы и двери так, вжик и всё! Ну жду, стою, когда он откроется, чтобы протиснулась я. Протискиваюсь и охреневаю. Двое парней в куртках кожаных, накаченные такие, молодые… Гроб несут. Гроб открытый, а в гробу бабушка. Бабулька с первого этажа. Лежит там, значит, такая… А парни несут, отстраненно так, как сундук старый. Бабушка тканью полупрозрачной прикрыта, Бах в наушниках… Мне поплохело, док. Я наушнички вынула, подождала чуть-чуть и за ними иду. Выхожу из подъезда, стою на крыльце. Парни медленно идут, как положено в таких случаях. У подъезда «Газель», у нее три тетки в платках черных. Молчат все. Парни гроб в машину грузят, а я стою, не знаю, куда деть себя… Шапку сняла с головы и на них смотрю. Вот, доктор, рассказываю вам и мурашки прямо по коже. Вот потрогайте… (трогает себя) Чувствуете?! Гусиная кожа, в детстве так говорили… (пауза) Вот стою я такая, с кожей этой, и думаю себе чего-то… Сейчас вспомню, чего думала. На самом деле это важно, доктор.  У меня до этого дня утро не начиналось никогда так! Думаю, что и у вас так не начиналось! Думаю, значит, себе такая, что про смерть… Это же не нормальные утренние мысли! Обычно не об этом думаешь! Ну, про работу там, или про сны свои. Есть ли пробки в городе?! Сколько в этом месяце начислят. Когда, кого, и с чем поздравлять надо. И сколько на это удовольствие денег уйдет! Да мало ли о чем с утра подумать можно! Только не о смерти, док! Вечером, там понятно дело! Новости смотришь по телику и вперёд! То там погибли, то там взорвались. Ай-яй-яй! Катастрофы, кораблекрушения, тайфуны, обвалы… Пиндык общий, одни словом! Жалко, что так! Только все это меня не касается. Да и вас тоже.  Я еще одну важную вещь вам не сказала… Вы умрете сегодня!

Вытаскивает из кучи игрушек две сабли, делает из них крест, связывает их веревкой между собой. Игрушку Айболита привязывает к кресту, получается распятие. Целует доктора в лоб, весит распятие на стену.

По-мужски вы не захотели, теперь извиняйте! Я ж предлагала вам застрелиться! Не чувствуете?! Не замечаете? Ну же, вы же профи! Не удушливо вам, нет? А мне уже… Дышать тяжело, как во сне в том, про младенцев, сено и вилы. Я лягу, если вы не против. Да вот сюда, прямо в кучу эту… (разгребает игрушки, ложится, складывает их на себя, зарывается в них) Как в детстве… как будто я в магазине детском. А где невеста моя китайская?! Иди сюда! (берет куклу-невесту, прижимает к себе, поет колыбельную) Сейчас мы полетим с тобой. Держись крепче! Сейчас нас Мальчиш подхватит, и понесут над больницей нашей, над мамой и папой, домами, церквями, яслями, школами, над всей хернёй этой. Полетим сейчас. Доктор, вот скажите, а вы бы выпили пива?! Вот если бы к вам бабушка с утра подошла?! Да ладно, можете не отвечать! Пистолет?! Шутка! У вас еще есть не много времени! Вы же с нами полетите, доктор! Простите, что затеяла это всё! Просто сейчас у всех, прям у всех, должен быть доктор свой! Ну, согласитесь, так ведь оно?! Простите, что именно вас выдумала. Просто я таким и представляла себе настоящего профессионала! Да, именно таким! А вы мне сразу понравились! Сразу, как только выдумала! Молодой, в очках такой, сразу видно – профи! Посидите с нами немного. Пожалуйста! А вдруг чудо случится и вы останетесь! Если так, то у меня к вам просьба малюхотная есть. Вы уходить будете когда, газ закройте, пожалуйста. И игрушки эти отдайте в детский дом. Я ж не совсем дура, понимаю, что всё равно дети в войну играть будут… Потом, как мой Олег, нас с Машенькой защищать пойдут. Отнесите, доктор… (пауза) Ну, всё! Давай, Машенька, закрывай глазки! Мама уже закрыла, и ты закрывай! Сейчас, полетим…

Поет колыбельную. Темнота.

Конец.

к/ф «Икотка»

Фильм «ИКОТКА» (по мотивам пьесы Владимира Зуева)
Режиссер — Мария Рашова (Maria Selezneva)
В главных ролях: Александр Филатов, Евгений Венедиктов

сценарист Юлия Тупикина
сопродюсер: Лика Алексеева
композиторы: Юрий Петрович Шкитун, Николай Гладкий
звукорежиссер: Михаил Клещевников
операторы: Алексй Куликов, Юрий Чалов
Ассистент по реквизиту: Владимир Ненахов
Художник по костюмам: Анна Цокур
Грим: Любовь Сидорько, Светлана Пестова
Цветокоррекция: Юрий Чалов

Такие же люди, как и мы

mk.ru

Такие же люди, как и мы — Культура, Театр

Марина Райкина Ксения Коробейникова

В Губернском театре поставили спектакль о царской семье

«Восемь» — так называется премьера в Губернском театре под руководством Сергея Безрукова. Режиссер Анна Горушкина взяла за основу пьесу современного автора, ученика Николая Коляды Владимира Зуева, и вместе с актерами пофантазировала на тему того, как развивались события, произошедшие век назад, что беспокоило народ, какие претензии у них были к монархической семье. Обратились к этому драматургическому материалу именно сейчас неслучайно — постановка приурочена к 100-летию Октябрьской революции.

Такие же люди, как и мы

Фото: Ксения Угольникова

В основу легла документальная история казни членов дома Романовых в шахте города Алапаевска, убийства, произошедшего на следующий день после расстрела царской семьи в Екатеринбурге.

Школьные парты, лицом к зрителям. Сзади доска, географический глобус. Ученики собираются на урок, переговариваются, шутят. У них экзамен: тянут билеты — вытягивают судьбу. Вместо вопросов на бумаге — роль каждого: Елизаветы Федоровны (Елена Киркова), великого князя Сергея Михайловича (Владимир Балдов), инокини Варвары (Виктория Скицкая), Машеньки Голошейкиной (Мария Дудкевич), Ивана Платоновича Каляева (Андрей Щеткин), революционера Ефима Соловьева (Дмитрий Карташов)… Перетянуть невозможно — все предрешено, выбор сделан. Убийца навсегда останется убийцей, а жертва — жертвой. Так сложилось исторически.

К теме убийства царской семьи в театре обращались и до этого: так, например, в Русском духовном театре «Глас» есть целый спектакль-посвящение Романовой — «Великая княгиня Е.Ф. Романова», но если там режиссерам-постановщикам Никите Астахову и Татьяне Белевич было важно рассказать о драматических событиях сквозь призму высокодуховного образа главной героини, то в Губернском театре важно было показать народ и его отношение к царской семье. «Восемь» — это попытка понять, как получилось так, что на мгновение люди стали палачами, потеряв в себе что-то человеческое. Как народная, классовая, слепая ненависть превратилась в карающую силу, не останавливающуюся перед правыми и виноватыми.

«Что это он — помазанник? Почему он, не я?» — задаются вопросом по ходу спектакля, а поговорив по душам, решают: «Такие же люди, как мы, но только буржуазия». Но финального решения это не изменит — все предрешено. Кто-то рисует на доске перевернутую восьмерку — знак бесконечности. И вот уже преступление совершено, а жертвы, как и их палачи, вписаны в историю.

Наверное, это один из немногих спектаклей, в которых не особо важно препарировать постановку на ее сценические компоненты и акцентировать внимание на актерах — важна скорее история, ими рассказываемая. Все они словно персонажи-функции — выделяется только пара антагонистов — Дмитрий Карташов и Владимир Балдов: убийца и великий князь. Оба они играют уверенно и точно: нервозности Соловьева-Карташова противопоставляется благородное спокойствие Романова-Балдова. Остальные — бойкие и хорошие артисты — выступают каркасом спектакля, его красками.

Есть ощущение, что режиссер Анна Горушкина выступает на территории очевидного: отсюда и сценографическое решение поместить действие в школьный класс, и финал в белых одеждах невинно убиенных мучеников, и само название спектакля — отсыл к бесконечности памяти. Не является ли такое простодушное предложение переосмыслить историю и рассудить, кто прав, кто виноват — театральным архаизмом? Время покажет.

16+

Екатерина Писарева

«Восемь» в Московском Губернском театре. 1 канал. Доброе утро. 20.10.2017

1905 год. Террорист взрывает князя Сергея Романова. Вдова по частям собирает тело мужа. Просит царя помиловать убийцу. Распродает имущество и открывает Марфо-Мариинскую обитель. Елизавете Федоровне Романовой посвящен спектакль «Восемь». «Уникальный была человек по служению людям», — уверен народный артист России, художественный руководитель Московского Губернского театра Сергей Безруков.

В ее обители кормят, согревают, лечат. Послушницы – в белом. Им разрешено снять обет и выйти замуж. Все кончится в 1918-м. Последние дни Елизавета Федоровна проведет в заточении. Большевики держат ее в заброшенной школе. Вместе с ней еще семеро из династии Романовых.

«Переживаю каждый раз за этих людей, — признается актриса Наталья Шклярук. — Хочется, чтобы все кончилось иначе. Из-за этого очень много слез».

Час сорок пять мы проведем в заточении вместе с княгиней. Зрители и актеры в замкнутом пространстве. Вход заколачивают на наших глазах. Все сидят за партами.

«Идея и смысл замечательные – посадить всех за одну парту, — объясняет художественный руководитель Московского Губернского театра Ссергей Безруков. — Мы не прошли и никак не можем пройти этот урок, который преподнесла нам история в 1917 году. Нужно заучить до конца и уже никогда не повторять ошибок».

Премьера спектакля «Восемь» сегодня в Московском Губернском театре. Следующий показ – 29 октября.

Источник

«Интеллигенты на глазах превращались в скотов»

«Интеллигенты на глазах превращались в скотов»

Режиссер заполярного театра о массовых расстрелах после премьеры в эпоху ГУЛАГа

Фото: Леонид Прядко

Анну практически невозможно застать на месте. Анна вся в делах. На сцене Норильского заполярного театра драмы, где она главреж с 2013 года, Бабанова поставила уже несколько спектаклей. Один из них — «Жди меня… и я вернусь». Нынче же Анна приехала в Москву.

— Драматург Ярослава Пулинович, — рассказывает Бабанова, — написала пьесу по мотивам «Ямы» Куприна. А я решила сделать по ней спектакль на площадке театра «Русская песня». Вот и репетирую. Пока из всех подробностей могу сообщить лишь то, что это будет музыкальный спектакль.

Вы, извините, перебрались в Москву насовсем или как?

На моем основном месте работы у меня сейчас отпуск. Вот я и решила использовать его с пользой и для себя, и для дела. Да и вообще, чего мне постоянно сидеть в Норильске, если я как главный режиссер театра все отладила и сформировала афишу на ближайший сезон.

Это — да. Удивляет другое: во всех столичных театрах сезон открыли в сентябре, в вашем же Норильском заполярном сейчас каникулы. Отчего несовпадение графиков?

Так получилось. В норильском аэропорту закрыли на ремонт взлетно-посадочную полосу, и из него могли вылететь только маленькие самолеты, а значит, в городе осталась куча народа, включая всех сотрудников «Норникеля». Вот руководство Норильска и попросило нас продлить прошлый сезон, чтобы людям было, куда сходить вечерами. Но мы в накладе не остались! Всех сотрудников нашего театра, например, «Норникель» летом вывозил на плато Путорана, куда можно добраться лишь на вертолете. Мы там жили три дня и это было… потрясающе!

Верю. Ну, а в Москве-то вы сейчас, помимо того, что работаете, как-то отдыхаете?

Хожу по театрам. Смотрю новые постановки и наслаждаюсь атмосферой маленьких залов. Наш-то, вон, рассчитан аж на пятьсот человек.

И как, весь заполняется?

Не всегда, конечно, но — случается. В Норильске любят театр, потому что публика у нас такая… интеллигентная. Норильчане, они же кто? В основном дети сидевших в сталинских лагерях и их охранявших. А сидел здесь, можно сказать, цвет нации. Да и работал, кстати, тоже. В нашем театре служил Георгий Жженов — после отсидки, а также бывший военнопленный Иннокентий Смоктуновский — сам приехавший в Норильск из-за боязни быть арестованным в Красноярске.

Самая громкая ваша премьера последнего времени — это, конечно, спектакль «Жди меня… и я вернусь».

Да. Два года мы собирали материал, на основе которого Владимир Зуев написал свою пьесу.

О войне?

О Норильске. Вы знаете, например, что наш театр на десять лет старше города? А знаете почему? Потому что театр зародился в ГУЛАГе — из тех театральных кружков, которые были во всех двенадцати лаготделениях. В них играли профессионалы! Кто? Да вот хоть руководивший лагерным оркестром Сергей Кайдан-Дешкин — знаменитый композитор, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи!». С ним, кстати, тут произошла потрясающая история. Он освободился. Но он был влюблен и остался в Норильске ждать свою любимую, такую же заключенную, как и недавно он сам. Он ждал ее пять лет! А после его все же отсюда выселили… Они встретились снова, будучи сильно пожилыми людьми, но, конечно, между ними уже ничего не могло быть…

А ведь как автор гимна Дешкин имел шансы стать вторым Александром Александровым, автором музыки гимна СССР.

Ну… Дешкин в то время был человеком молодым и легкомысленным. И не очень понимал, как подступить к такому серьезному заданию. По его же воспоминаниям, однажды он пошел в Большой театр на оперу «Фауст» и так вдохновился «Маршем солдат», что попросту украл эту мелодию. И в нашем спектакле об этом тоже идет речь… С Дешкиным связано вообще очень много историй. К примеру, однажды его отправили в лаготделение, считавшееся этаким «билетом в один конец». Оттуда никто и никогда не возвращался. Но случилось так, что в это же время в лагере планировался концерт для большого начальства. Дирижировать должен был Дешкин. И его вернули! Представляете, его вернули, потому что музыканты отказались играть без него! Вернули со второй степенью обморожения, но оставили в живых. И весь наш спектакль — это и есть этот самый концерт для начальства, концерт совершенно мистический, составленный из множества разных номеров.

Выбор участников этого концерта был, судя по всему, огромен.

Не то слово! Был, к примеру, Норильскому лагерю нужен хор. И что? На Украине арестовали хоровую капеллу в полном составе! Их забрали прямо в концертных костюмах, во время выступления, и в них же отправили на Север.

Невероятно…

Но еще невероятнее — и я это пытаюсь показать в спектакле — как некоторое количество этих интеллигентов, в том числе и женщин, на глазах превращались в скотов. Выдерживали единицы. Выживало еще меньше. Иные вещи просто шокируют. На том же самом концерте в качестве одного из номеров следователь изображал фокусника. Ну, почти как Воланд в «Мастере и Маргарите». Так вот, он вдруг извлек откуда-то письма, которые Дешкин писал своей возлюбленной. И тут же сообщил, что за это ему прибавляют еще десять лет отсидки. Оп, фокус!

Георгия Жженова в вашем спектакле нет?

Нет. Зато через всю постановку, помимо Дешкина, проходят еще двое: историк, автор теории пассионарности Лев Гумилев и знаменитый астрофизик Николай Козырев, которому принадлежит удивительное открытие — так называемые «зеркала Козырева», цилиндрические листы алюминия, этакие зеркала, в пространстве которых изменяется течение времени, а значит, можно переместиться из прошлого в будущее, или же наоборот. Этим открытием он буквально «сносил крыши» всем норильским зекам. Они не верили в бога, но тут вдруг поняли, что можно спастись, просто «отмотав» время назад. Многие из них после шли на расстрел, зажав в кулаке маленькие зеркала…

После рассказанной вами истории об оркестре, не могу не спросить: сейчас у Норильского заполярного театра драмы с комплектованием штата проблем нет?

Нет, мы полностью укомплектованы — все тридцать четыре ставки заняты: это и актеры, и музыканты.

Сохранились ли в вашем репертуаре постановки того, лагерного театра?

О них мало что известно. Но недавно я нашла документ, говорящий, что зэки поставили — только представьте! — «Без вины виноватые» Островского. Начальство сначала даже не поняло, в чем подвох. А после… Вся труппа была расстреляна. В нашем театре есть спектакль «Придурки». Он как раз об этом. Почему такое название? Да потому что именно придурками всех этих актеров и называли и ненавидели их всей зоной — мол, от работы на шахтах освобождены, паек дополнительный получают, сволочи.

Вот читаю вашу биографию и вижу: как режиссер работала в Омске, сотрудничала с «Чехов-центром» на Сахалине. Обычно людей тянет на юг. Вас потянуло на север. Почему?

Тянуть человека может куда угодно, но судьба часто распоряжается иначе. Так что, думаю, меня привело в Норильск нечто свыше. Зачем? Наверное, чтобы я пришла в этот театр. Тут удивительное место. Намоленное. Экстремальное. Эта природа, этот ГУЛАГ, эти люди… Заведующая нашей постановочной частью, Татьяна Петровна, ребенком жила в бараке при горлаге и видела все происходившее там своими глазами. У нас есть актер — сын зека. А есть актриса — дочь охранника. Понимаете, как это?! И ведь весь город такой! У этого сидели, у этого охраняли, у этого папа был прокурором, у этого — следователем.

Какова была их реакция на ваш спектакль?

Один бывший лагерный следователь — уже глубокий старик, но все еще живее всех живых — даже угрожал мне, требуя, чтобы в финале спектакля я обязательно показала, что все жертвы ГУЛАГа были принесены исключительно с благой целью дать стране как можно больше металла. И ведь он сам в это до сих пор искренне верит, вот что ужасно! А многие норильчане поначалу боялись на спектакль идти. Боялись, что будет страшно. Теперь же некоторые ходят на каждый показ «Жди меня…». Я спрашиваю их: «Ну чего вы ходите?» А они мне: «Мы как в гости к своим родителям, бабушкам и дедушкам попадаем». Но норильчан ведь очень мало. Большинство жителей города — приезжие, те, кого пригласил на работу «Норникель».

Тяжело в Норильске приезжему?

Тут такая история… Примерно за год становится ясно, приживется здесь человек или нет. И замечено: приживаются только лучшие, потому что есть здесь что-то…

Сами-то вы прижились быстро?

Достаточно. Причем и в человеческом смысле, и в физическом.

Последнее требовало особых усилий?

Ну, да. Около двух лет у меня шла акклиматизация — организм буквально перестраивался. Вот, например, раньше, когда я жила в Москве, у меня все время были холодные руки и ноги, я часто простужалась. А там организм мобилизовался, начал вырабатывать какую-то энергию. Я перестала болеть, мой ребенок перестал болеть.

А полярная ночь, полярная ночь как вам? Она достаточно депрессивна?

Есть немного. Все же постоянные сумерки за окном — это тяжеловато. Но мы нашли способ с этим бороться: ежегодно в период полярной ночи мы организуем в театре лабораторию современной драматургии «Полярка». Это дает возможность как следует взбодриться, зарядиться энергией.

ЧЕРНЫЕ ДЫРЫ

Владимир Зуев

Черные дыры

Трагикомедия в одном действии

Чёрная дыра — область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть её не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света.

Действующие лица:

ПЕТРОВИЧ (ПРОВОДНИК) — ученый, 60 лет

РАДИК — инвалид, радиолюбитель, 40 лет

ЛЮБА — вечно беременная баба лет 50

МИЛКА — продавщица, подруга Любы, лет 50

ВИКТОР КУЗЬМИЧ — представитель власти, 60 лет

СОКОЛОВА — журналистка, 25 лет

МАЙК — оператор, 30 лет

ЕВДОКИЯ КОНТ ТРЕТЬЯ (ДУСЯ) — контактер, экстрасенс, целительница и т.д., 50 лет

МАРСЕЛ — турист из Голландии, 40 лет

КОЛЯ — шофер Виктора Кузьмича, лет 40

ДЕНЬ

1

Сельский клуб. Одноэтажное строение с небольшими окнами, импровизированной сценой и лавками-рядами. На сцене деревянный стол. Вокруг стола прохаживается солидный мужчина в костюме, при галстуке. Набирает на мобильном номер, слушает, говорит.

МУЖЧИНА. Светочка, это Виктор Кузьмич. В смысле? Ты чего, лапуля? Своего заю не узнала?! Слушай, соедини меня с приемной губера. (Пауза.) На сотовый набирал, тишина, абонент вне зоны… Не знаю, как вечером, меня же в дыру эту заслали, в Черное. (За окнами металлический звон.) Говори громче, тут аборигены местные в рельс долбят, своих собирают! (Пауза.) Да знаю, сейчас я им устрою советскую власть! Не говори, дыра, колхоз “Светлый путь”! Чего там с приемной? Нет его?! Меня, значит, эту херь разбирать, а сам, поди, с телками в сауне! Про тёлок это не про тебя, лапуль! (Пауза.) Ты бы знала, как я хочу! Ты позванивай в приемную, как появится губер, сразу мне! (Пауза.) Ага… И я! Везде-везде! (Пауза.) И там тоже! Всю!

Мужчина убирает телефон, видит в дверях двух женщин лет 50, это Люба и Милка. У Любы большой живот, который она придерживает руками. Милка лузгает семечки. Стоят в дверях, смотрят.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Вы чего стоите? Проходите, присаживайтесь. Раньше начнем — раньше кончим, так ведь? Все ж в этом заинтересованы, я надеюсь.

Женщины хихикают, проходят, садятся на задние лавки.

В клуб входят парень и девушка. Девушка с микрофоном, у парня на плече видеокамера с зажженным фонарем.

ДЕВУШКА. Кукушка кукушонку сшила капюшон, как в капюшоне он смешон. Что бы еще сказать вам, уважаемые зрители. Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали. Все, я готова, поехали. (Парень машет рукой.) Вот типичный сельский клуб. Глядя на его состояние, можно сделать вывод о состоянии российской деревни в целом. Нищета, темнота, мрак, и так повсеместно. Не все готовы молчать и прогибаться под власть, которой нет дела до ужаса современной российской деревни… Жители села Черное не из робкого десятка…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Прекратите немедленно съемку, подойдите и представьтесь.

Молчание. Девушка обернулась, увидела Виктора Кузьмича, убирает микрофон в сумку. Парень выключил фонарь на камере.

ДЕВУШКА. Соколова Ирина, спецкор городского телеканала “Тайны плюс”, это мой оператор Майк. Где можно получить аккредитацию на пресс-конференцию?

Женщины смотрят на парня, шепчутся, хихикают.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (подходит к девушке). Откуда у вас информация, что я здесь? Вы на мэра работаете или на губернатора? Какой канал?

СОКОЛОВА. “Тайны плюс”, Виктор Кузьмич. Здравствуйте. Вы не помните меня? Мы снимали вас в прошлые выборы?!

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (женщинам). Милые женщины, а где все? Народ вообще в курсе, что из области приехали? Что я тут у вас?!

ЛЮБА (гладит живот). Вы не кричите так, а то ребенок у меня пугается. А кто все-то? Мужики на северах, деньгу зашибают. Бабы по грибы да по ягоды в Дыру пошли. Петрович, Проводник который, козу доит. Радика вы видели. Сейчас он в рельсу подолбит, чтобы все знали, что ЧП у нас, и придет.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Какое ЧП?

СОКОЛОВА. Виктор Кузьмич, мы же снимали вас, не помните?

МИЛКА. Так вы вот и есть чапэ. К нам же власть-то каждый день не того, не ездит… Последний раз в прошлом году только из центра были, за снегом приезжали на городок ледовый. Снегу-то у вас не того, не было, а у нас в Дыре завались. Вы чего к нам, не зима вроде?!

СОКОЛОВА. Виктор Кузьмич, мы же на выборах на вас работали, не помните?

Входит мужчина на костылях. У него больные ноги. Это Радик.

РАДИК. Звонил, как и положено, пять раз по минуте. У нас условная связь тут такая. Если 5 раз по минуте, значит, ЧП, пожар, покойник, наводнение, уголовники, ну и вы вот приехали…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Все ясно, бардак тут у вас. Через сколько народ будет?! А председатель ваш вообще где, как его…

РАДИК. Олег Семенович который? Да он это, весной в Дыру пошел почки подлечить и пропал. Проводник, Петрович который, с мужиками искали его, да только болотники и нашли. Петрович их себе взял, теперь он вроде как за главного у нас. А вы чего приехали-то, случилось чего у вас там?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Да это у вас тут случилось…

СОКОЛОВА. Виктор Кузьмич, может, вы введете нас в курс дела, коротенько… Ну мини пресс-релизик?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Я вам введу! Так введу, дальше некуда! Мы еще предстоит разговор с вашим начальством и с вами!

ЛЮБА. Может, я пойду пока, у нас с дитем мертвый час по расписанию… Сколь времени-то?

МАЙК. Обед, наверное. Тут у вас где-нибудь можно перекусить?

МИЛКА. Да хоть где! В магазине затарился и жуй, где понравилось, природа! Я тоже тогда пойду, у меня законный обеденный перерыв кончается, а я тута вон сижу, а могла бы домой…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Бардак! Где этот ваш Петрович, который за главного? Может, сходить за ним?

РАДИК. Я сбегаю, конечно, но он, пока козу не подоит, не придет. Сбегать?

ЛЮДА. Давай, Радик, а то мертвый час скоро кончится, а мы не ели… (Милке.) Дай хоть семечек…

СОКОЛОВА (женщинам). У нас есть информация, что вы вышли в эфир и сделали сенсационное заявление. Это правда?

МИЛКА. Кто?!

СОКОЛОВА. Вы…

МИЛКА. Я?! А на кой оно мне?! Любка, ты заявляла?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Откуда информация?

СОКОЛОВА. Из интернета. Российский информационный портал со ссылкой на зарубежные интернет-ресурсы сообщает то-то и то-то… Сотни ссылок по теме! Завтра тут будут толпы журналистов и наших, и западных!

ЛЮБА. Милка, про нас говорят, нет?! Я не пойму, мертвый час у меня…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Интернет, значит, ресурсы, ссылки…

МИЛКА. Да это Радик, поди, спьяну ляпнул, он же похмельный сегодня, с утра бутылку у меня в магазине брал… Радик у нас этот, как его, радиолюбитель. Включает нам в громкоговоритель “Голос свободы” и эту, как ее, Любка… “Дачник-эфэм”, там хорошие песни. А “Голос” этот — болтовня сплошная, ее только Петрович и слушает.

Виктор Кузьмич набирает номер на телефоне.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Светлана, добрый день. Соедините меня с начальником УВД области. Да, я это… (Пауза.) Да не до этого мне… Срочно звони! Они обещали приехать сюда, в Черное… (Пауза.) Что и что?! Ну, нет их до сих пор! Тогда зама вызванивай и пусть мне срочно! Не до шуток, Светлана, тут уже журналисты с городского канала, а мы проблему так и решили. (Соколовой.) Какой канал?

СОКОЛОВА. “Тайны плюс”…

Входит Радик и мужчина лет 60 в телогрейке и болотных сапогах.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. “Тайны плюс”. Свяжись с их начальством, пусть срочно звонят мне. Губернатор не появился? Ищи, что хочешь делай… Все, некогда мне… И я…

Люба и Мила встают. Вслед за ними поднимаются журналисты. Петрович идет к Виктору Кузьмичу.

ПЕТРОВИЧ (вытирает руку о фуфайку, протягивает Виктору Кузьмичу). Иванов Игорь Петрович, ученый. Можно Петрович или Проводник, как вам будет угодно.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (пожимает руку). Виктор Кузьмич, заместитель губернатора по непознанному. Мне сказали, что вы тут главный, так?

ПЕТРОВИЧ. У вас что-то случилось?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Да уж, случилось. Сегодня ночью в радиоэфире сообщили, что деревня Черное объявляет о своей независимости? Это нормально? Вы вообще в курсе?

ПЕТРОВИЧ. Да, я обращался ко всему мыслящему населению Земли с этим заявлением и что? Благодаря Радику мою речь слышали в разных странах. Ну, а дальше, я думаю, все развивалось в геометрической прогрессии. Интернет сделал свое дело, и вот, наконец, вы здесь. А завтра здесь будет мировая общественность, ученые, журналисты…

СОКОЛОВА (вынимает микрофон). Мы уже здесь, вы можете сделать заявление…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Тихо мне тут! Журналисты тут будут, общественность! ОМОН тут будет и СПЕЦНАЗ, и уже сегодня будут! Независимость?! Вот так просто?! Мыслящему населению заявление! В геометрической прогрессии? Нормально, нет?! Привет, маразм! Деревня Черное, край географии, и на тебе — независимость! Вы тут совсем мозги пропили или где?!

ЛЮБА (гладит живот). Да не кричите вы, я ж говорила, ребенок пугается. Мертвый час у нас, а вы тут СПЕЦНАЗ, ОМОН, да кому мы тут на фиг!

МИЛКА. Точно! Вот вы же к нам просто так-то не сунетесь, только когда петух в сидячее место заклюет до смерти, тогда к нам. То за снегом, то за разборками! Ну, объявили и объявили, вам-то чего так телепает?! Чего хотим, то и того, ясно?!

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (Соколовой). Вы случайно не снимаете наши прения?

МАЙК. Я вообще камеру не выключаю никогда, профессиональная деформация у меня такая, все снимаю.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Приложим к материалам дела… (Достает сотовый, набирает номер.) Это снова я. Нет, вечером не получится. Потому что! Что там с ментами, едут? Какая, в попу, авария, какой, в попу, лесовоз? Вы чего там, охренели все? Алло, алло! (Снова набирает номер.)

РАДИК. В Москве четырнадцать часов, в селе Черное четыре часа ровно. Можете не пытаться, до восьми вечера связи не будет. Проверено. Аномалия у нас тут такая. Может, Дыра чего излучает, мы не вникали, но с четырех до восьми связи нет, никакой, даже у меня передатчик не работает.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ну, это мы сейчас выясним. Радик, позовите моего шофера, он в машине должен быть.

ПЕТРОВИЧ. Он в сторону Дыры ушел, я видел.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ. В смысле, в сторону Дыры? Да вы чего тут все?!

МИЛКА. Петрович, пойду я, еды принесу из магазина, перекусим чутка… Народ с дороги, да и мы не жравши.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Может, в рельс подолбить? (Смотрит на телефон.) Нет зоны покрытия.

РАДИК. Я ж говорю, Дыра действует! А в рельс подолбим, только поедим сначала.

СОКОЛОВА. А можно мы с вами сходим? Натуру подснимем, может, интервью у кого возьмем. Пойдем, Майкл.

ПЕТРОВИЧ. Только от Любы с Милой ни на шаг.

МИЛКА. Петрович, водки принести или закусить только?

ПЕТРОВИЧ. Минералки возьми.

Милка и Люба, Соколова и Майк уходят. Молчание.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Душно как. Дышать прямо нечем! Окна можно открыть?

РАДИК. Не поможет. Из Дыры гроза на нас идет, у меня ноги болят, даже к метеорологам не ходи, двести процентов.

ПЕТРОВИЧ. Виктор Кузьмич, вы зря злитесь. У вас же вегето-сосудистая дистония. Выброс адреналина, паника, страх смерти, боли в области сердца, потливость. Так?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (смотрит на мобильник). Бардак какой, невозможно работать. Как вас по отчеству?

ПЕТРОВИЧ. Петрович.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ну, я в смысле имя какое.

ПЕТРОВИЧ. Игорь.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Игорь Петрович, давайте не будем лялякать. Пока время есть до приезда силовиков, напишите объяснительную по поводу своих действий. Зачем, почему, какие цели преследовали, кто надоумил. Они все равно заставят вас писать, давайте уже решим все и по домам. Духота какая…

Вынул из портфеля бумагу и ручку, подал Петровичу. Снял пиджак, ослабил галстук, сел на лавку.

ПЕТРОВИЧ. Не успею написать. Идет кто-то…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. В смысле?

ПЕТРОВИЧ. Сюда идет… женщина…

Слышно громкий женский голос. Сначала неразборчиво, потом все отчетливей слышится текст, который произносится на манер лозунгов на демонстрациях. Мужчины замерли, смотрят на дверь.

ЖЕНЩИНА. Угол отражение начинает раздвигаться до ста восьмидесяти. Вариация тридцати шести гораздо подвижнее.

В дверях появляется женщина лет 50 странного вида. На голове металлический обруч с проволочными антеннами, в руках г-образно согнутые вязальные спицы. Женщина замотана в индийское сари, босая. Через плечо надета большая холщовая сумка.

ЖЕНЩИНА. С перебросом фокусов по всей радужке прочитаем мир, будем радостны. При наличии петельки невозможно все стрелки разомкнуть.

Женщина кланяется, говорит Виктору Кузьмичу.

ЖЕНЩИНА. Твой холод — вход в Мозговые. Как ты войдешь, как будешь открывать, подскажет Мандала. Где проживешь, как выйдешь вспять, подскажет Мандала. А на Космических Часах вход — Огонь. Задача отцовства — все двери открывать, а материнства — все двери закрывать.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Что, простите?! (Петровичу.) Что она несет? (Женщине.) Вы кто?

ЖЕНЩИНА. Если информополе Земли устроено по восьмеричной структуре мебиусных лент, так и идет перетаскивание информации. Поэтому мамы у нас — самые земные существа, благодаря кому мы приземлились сюда. А пап мы поздравляем 23-го февраля потому, что 23-я хромосома — мужская. С праздником, мужчина! Настоящий мужчина ищет настоящую женщину, и они вместе начинают упадать и начинают отражаться до тех пор, пока снова не выйдут и не соединятся. Я пришла.

Встает на колени перед Виктором Кузьмичом. Молчание. Женщина начинает шепотом проговаривать ритмованный текст, вращает головой.

ЖЕНЩИНА. Я оживу,  вы только капельку живой воды  мне выдайте. Я  воспарю, вы только перышко судьбы огня мне выдайте. Я воспою, вы только зарево мелодий дня мне выдайте. Я воскрешу заблудших всех. И научу их оживать, и воспевать, и воспарять.

ПЕТРОВИЧ (Виктору Кузьмичу). Такое бывает, сейчас пройдет, не обращайте внимания.

РАДИК. Тут много таких шарашится. Сходят в Дыру, головой тронутся и к нам на огонек забредают.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Она не опасна? У нее спицы в руках, вы видели?

ПЕТРОВИЧ. Это биорамки, приборы для выявления геопатогенных зон, замеров биополя и так далее…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Вы это серьезно сейчас, про поле, про зоны… Не опасно это?

Петрович трижды перекрестил женщину. Вращение головой прекратилось, женщина встала, удивленно смотрит на мужчин.

ЖЕНЩИНА. Где я? Что происходит? Кто вы такие? Что вам нужно?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Представьтесь, пожалуйста.

Женщина смотрит на Петровича, Петрович кивает ей.

ЖЕНЩИНА. Евдокия Конт Третья. Конт — сокращенное от контактер. Я экстрасенс, целительница и контактер в третьем поколении. Можно просто Дуся. Где я? Кто вы такие? Я вас не знаю.

ПЕТРОВИЧ. Вы в сельском клубе. Вам здесь не причинят зла. Присаживайтесь.

ДУСЯ. Кто вы, едрена Мандала? Вы люди? Со мной что-то было, как я здесь?

РАДИК. Самые что ни на есть человеки! Можете потрогать, если не верите!

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ладно, вы забавляйтесь, я пошел водителя искать.

Взял пиджак, пошел. Дуся закрыла глаза, замотала головой, кричит.

ДУСЯ. Стоять на месте, дышать ровно, повторять за мной! Расчленение наших скафандров происходит через холодность твою и прочтению лучей моих не поддается. Радугами расходятся слова, и создаются входы для детей наших.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Чего?!

ПЕТРОВИЧ. Вы зря уходите. Она вас в покое не оставит, будет за вами хвостом бродить и бред этот нести, пока вы не дадите ей то, за чем она пришла.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Сейчас силовики приедут и такую клоунаду вам тут забубенят, мало не покажется! Вы мне за каждое слово свое ответите. Не забывайте, что я замгубернатора по непознанному и нахожусь тут при исполнении, а не так…

РАДИК. Петрович прав, не ходите, тут целее будете. Здесь вы под присмотром вроде, а там мало ли кого встретите и все. Они (кивает на Дусю) не спросят, кто вы и чего…

Снаружи слышится гул, он все нарастает и нарастает. Ничего не слышно. Кажется, что это реактивный самолет, пролетая над клубом, завис и наблюдает. Все зажали ладонями уши, что-то кричат друг другу. Звук резко исчез, молчание.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Что это было?

ДУСЯ. Вспомнила. Я приехала в Дыру, искать Мандалу.

РАДИК. Это “тарелка” зависала, а может, “гантеля” или еще какая хрень энлэошная. Они всегда в “мертвый час” лётают.

ПЕТРОВИЧ. Дыра — одна из самых сильных аномальных зон на планете, а вы тут хотите туристический курорт сделать. Надо сюда ученых, специалистов. Тут и без вашего курорта хватает таких товарищей. Это же ваш проект, “Аномальный туризм”, или я ошибаюсь?

ДУСЯ. Мужики, вы кто?

РАДИК. Очнулась вроде барышня. Местные мы, а это начальство вот приехало.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ. Проект одобрен на самом высоком уровне и вскоре заработает. Вы даже не представляете себе, какие это деньги и связи. Как дети малые, ляпнули по радио о независимости и ждете реакции мировой общественности. Я вас всех оптом сейчас увезу в город и закрою на пятнадцать суток, а здесь оцепление выставлю войсковое или милицейское. Кстати, специалисты уже выдали информацию в Интернете, что это пьяная выходка радиохулиганов. Вот, собственно, и все, сушите сухари.

ДУСЯ. Вы начальство? У меня будет к вам требование! Надо принять закон о признании ритмологии наукой. В школах и вузах ввести такой предмет. Примите, признаете, введете?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Введу, дайте срок. Я вам так всем введу!

ДУСЯ. У меня еще есть соображения по политическому обустройству нашего государства, я могу поделиться. (Роется в сумке, извлекает объемистую тетрадь, листает.)

ПЕТРОВИЧ. Я охотно поеду, и если вы мне предоставите возможность, подискутирую с вами в прямом эфире на телевидении или на радио, но… Ваш шофер ушел, и что с ним — не известно. Силовики встали на дороге, потому что перевернулся лесовоз. Связи у них, как и у вас, нет. И вы у нас, так сказать, в гостях. Весомые аргументы, не так ли?

В клуб входят Милка, Соколова и Майк. Милка и Майк тащат пакеты с продуктами.

МИЛКА. Шофера вашего видели, он из багажника лопату достал и в Дыру убежал. Я кричала ему, что вы, мол, ждете. Он только рукой махнул, странный…

МАЙК. Вы видели это?

РАДИК. Это “тарелка” была или “гантеля”?

МАЙК. Гантеля, да, похоже… Я заснять хотел, а камера отключилась, здец, короче…

МИЛКА (смотрит на женщину). А ты кто такая взялась?

ДУСЯ. Евдокия Конт Третья. Конт — сокращенное от контактер. Я экстрасенс, целительница и контактер в третьем поколении. Можно просто Дуся. Кто вы такие? Что вам нужно? Я вас не знаю.

МИЛКА. Понятно, из Дыры пришла, жрать хочешь? Тогда иди и помогай. Мужики, тащите стол, лавки расставляйте. Ирка, ты в уголке присядь, не стой, пройдет у тебя сейчас. На нее это, волна от “гантели” так подействовала, столбняк.

ПЕТРОВИЧ. А Люба где?

МИЛКА. Так это к ней же хахаль-то прилетал. У него она, придет вечерком.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Милая женщина, вы спиртного случайно не принесли?

МИЛА. Вам налить? Без водки не того, не догоняете нашей жизни? Сейчас накапаю, вы присели бы, а то от вас все равно пользы нет, мешаете только.

Виктор Кузьмич садится. Петрович и Майк ставят стол. Милка выкладывает из пакетов продукты, Дуся рассматривает их.

ДУСЯ. Если мы с вами едим гречку — нам надо познать закон пирамид, поскольку гречка имеет пирамидальную структуру. И хотя наши мозги не включились, мы уже этими пирамидами пропитываемся! Если хотите понять Россию — ешьте огурцы, а если хотите понять Индию — пейте молоко. Когда мы едим банан, мы “переизлучаем” Африку. Вы не принесли огурцов, мы же в России.

МИЛКА. Там, во втором пакете, слабосоленые. С прошлого года еще осталось.

ПЕТРОВИЧ. Значит, это снова к Любе? Давно его не было…

РАДИК. Ага, последний раз он по зиме был, вот живот-то и нарос. За дитем, видать, прилетел.

СОКОЛОВА. Что вы молчите, Виктор Кузьмич, вы верите во всю чушь эту?

МИЛКА. Идите к столу, готово все.

Все молча рассаживаются вокруг стола. Радик разливает водку в одноразовые стаканы. Виктор Петрович взял стакан, молча выпил.

РАДИК. Повторить? (Виктор Кузьмич кивает.) Это мы с радостью. Пейте, ешьте на здоровье, гости дорогие.

ДУСЯ. Вы заедайте, пожалуйста, мне еще много чего важного сказать вам есть…

ПЕТРОВИЧ (встает). Уважаемые гости, я, как временно исполняющий обязанности председателя, приветствую вас. Хорошо, что приехали. Я думаю, сегодняшний день мы проживем не зря и привнесем друг в друга много нового и полезного.

РАДИК. Хорошо сказал, Петрович. Прям как ночью, в обращении.

Все пьют, молча едят. Соколова выпила, смотрит на всех, тихо смеется. Все громче и громче, смех превращается в истерику.

СОКОЛОВА. НЛО, необъявленный визит! Капец! Баба беременная от гуманоида! Супер! Чего еще есть интересного? (Дусе.) Вы у нас кто будете? Котрактер?! Вы по каким контактам спец? У вас был секс с инопланетянином? И как оно? Они лучше наших? Или такие же козлы?

МИЛКА (Майку). Это водка на нее так действует или она всегда такая?

МАЙК. Да я и сам офигел… Сколько банкетов вместе, а такое первый раз наблюдаю. Может, еще водочки, Ира?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ну вот, нам еще массовой истерии тут не хватало. Девочка, за вами во сколько должны приехать?

СОКОЛОВА. Мальчик, тебе какая разница?! Мы вольные птицы, пора, брат, пора! Сиди, пей, жуй, ты же специалист в этом, я знаю, потом бы еще в сауну с телочками, ага? Я много чего знаю…

МАЙК. Ирка, помолчи, пожалуйста. Ты чего, в самом деле, разошлась тут?

МИЛКА. Сейчас исправим…

Милка отвесила Ире пощечину, тут же прижала к себе, гладит по голове. Соколова плачет. Молчание.

ДУСЯ. Мощно. Причины войн в том, что Сыны Неба не могут прокормить Дочерей Земли. И вообще, профессия военных — кармическая. Живут они, как большинство неразвитых — в голограмме, и к эволюции не способны.

МАЙК. Вы верите в карму?

ДУСЯ. Ты чего там сказала, кто недоразвитый тут?

ПЕТРОВИЧ. Мила, это она в другом смысле сказала, не про тебя это. Виктор Кузьмич, вам полегче уже или еще налить? Радик, давай еще по одной. Да не принимайте вы все так близко к сердцу, это ко всем относится. Ну да “гантели”, контактеры, ухажеры инопланетные. Бывает и так, вопрос в том, как к этому всему относиться. Так ведь оно? С вас тост, Виктор Кузьмич…

Виктор Кузьмич молча пьет, достает сотовый, долго смотрит, убирает.

РАДИК. До восьми часов можете вообще про него забыть. Давайте знаете за что выпьем? За независимость. Мы же зависимы тут все, кто от чего. Вот я, к примеру, когда в городе жил, без телевизора, сотового, компьютера и интернета не мог просто, а теперь даром не надо. Две зависимости осталось — водка да радио. Жили же раньше люди без всего этого, книги читали, в гости ходили, писали письма, чтобы позвонить, на переговорный пункт ходили…

МИЛКА. Пей уже, балабол, не микрофонь! (Соколовой.) Ну ты как, накапать маленько, примешь?

СОКОЛОВА. Я в порядке. Нам работать надо. У нас задание от канала, нам сенсация нужна.

РАДИК. Этого добра у нас завались. Сейчас поедим, попьем, и запишете все. Я продолжу мысль, если не против все… Теперь же как, если сотовый не отвечает, то все, паника, измена полнейшая! Как?! Чего?! Почему? Абонент вне зоны, абонент недоступен! Убили, под машину попал, утоп, с собой покончил. Ужас!

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Дожили, своих детей в космос отдаем. Самим не нужно уже?! Так получается? А мы для вас все условия, только рожайте и рожайте. Мы же для вас все, для России! Законы принимаем, надбавки, пенсии, пособия, стипендии вам разные! Не надо! А она вообще в курсе, что правительство за второго ребенка четверть миллиона дает! Четверть миллиона! Это же тут, у вас, в Дыре, до конца жизни может жить и детей растить! Это же у нее не первый ребенок?!

МИЛКА. Пятый вроде. У нее, как Мишка-то утоп по пьянке лет пять назад, этот гуманоид и завелся. Прилетает, спит с ней, она потом вынашивает. Все как положено — песни дитю поет, сказки рассказывает. Потом срок приходит, хахаль прилетает и забирает ребеночка.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Радик, налей мне полную и все, надо в город ехать. Хватит с меня, пусть другие с вами разбираются. У меня сердце, возраст. Кто-нибудь водит машину?

МИЛКА. Так выпившие все уже! Пьяный за рулем — преступник, мама дорогая! Так, по деревне проехаться можно, а на трассу, ну его к ляху. Придет, поди, уже шофер ваш. Он чего с лопатой-то убежал?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ (Петровичу). Петрович, можно на пару слов?

Встали из-за стола, отошли. Остальные молчат, прислушиваются.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Петрович, мне это, отойти надо. У вас где тут удобства? Невмоготу уже, лопну скоро.

ПЕТРОВИЧ. Так за клуб зайдите и все. Чего далеко ходить. Вам же по малой нужде?

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. За угол, за клуб? А может, туалет где рядом есть?

ПЕТРОВИЧ. Давайте за угол, а то не добежите до нужника, далеко он… Проводить вас?

Виктор Кузьмич убегает. Все смотрят на Петровича.

ДУСЯ. Куда он? Я следом пойду. Мудрая Тортилла продолжает свое неспешное шествие в сторону Мандалы. Нам нужно соединиться с ним!

МИЛКА. Успеешь, воссоединишься еще. Петрович, иди к столу, выпьем еще. Ты же видел, какой он напуганный, не денется никуда от нас…

Петрович садится за стол, Радик разливает. Все выпивают. Петрович что-то говорит на ухо Радику, потом Милке.

ВЕЧЕР

2

Улица. Виктор Кузьмич уперся головой в стену клуба.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Пойди не знаю куда, принеси не знаю что! В гостях у сказки! Передача “Очевидное — невероятное”! Связи нет, ментов нет, шофер в Дыру ушел и пропал, я набрался уже… Дела…

К Виктору Кузьмичу подходит мужчина. У него длинные волосы, на голове тесемка. Одет в яркую куртку, рваные джинсы и кеды, за спиной большой рюкзак, в углу рта папироса. Мужчина молча встает рядом, расстегивает ширинку, справляет нужду, улыбается.

МУЖЧИНА. Хорошо в Россия. Привет! Марсел!

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ты-то еще кто?! Тоже из Дыры пришел? Мандалу ищешь?

МАРСЕЛ. Дыра хорошо! Папироса пых-пых хорошо! Россия хорошо!

Виктор Кузьмич отошел от стены. Смотрит на Марсела, шатается.

Марсел сделал свое дело, повернулся к Виктору Кузьмичу, застегивает штаны, улыбается.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Ты иностранец или мне кажется? (Протягивает руку.) Виктор Кузьмич, замгубернатора по непознанному, можно просто — Виктор.

МАРСЕЛ. Марсел. Голландия. Амстердам хорошо, Россия еще хорошо!

ВИКТОР. Ты руку-то пожми мне, и пойдем в клуб.

МАРСЕЛ (снимает рюкзак, роется в нем). У нас потом руки мыть.

ВИКТОР. Юмор, анекдот! Пойдем уже.

МАРСЕЛ. Анекдот хорошо! Руки мыть хорошо. (Вынул канистру с водой, протягивает Виктору.) Вода хорошо! (Виктор льет, Марсел моет руки, улыбается.) Ты мыть?

Виктор кивает, Марсел льет воду. Протягивает полотенце, потом свою руку.

МАРСЕЛ. Марсел! Ты Виктор! Виктория! Победа! Так?! Хорошо?!

ВИКТОР. Виктория — это баба, я Виктор! Победитель! Понял, хорошо?!

МАРСЕЛ. Хочешь пых-пых, совсем хорошо стать!

ВИКТОР. Не курю я, здоровье не то! Врачи говорят, плохо это…

МАРСЕЛ. Курить плохо, пить хорошо! Так?

ВИКТОР. Я вот много иностранцев видел, но из Голландии первый раз. Ты у нас как тут оказался? Давай, садись, поговорим. (Садится на землю, Марсел рядом.) Ты только посмотри, какая красотища у нас. У вас, поди, нет там такого!

МАРСЕЛ. Хорошо.

ВИКТОР. А мы с вами давно дружим, еще с царя нашего Петра Первого! Знаешь такого?

МАРСЕЛ. Петр строить флот, хорошо!

ВИКТОР. Ну, давай, что ли, свою папироску, покурим да пойдем уже.

МАРСЕЛ (раскуривает папиросу). Я тебя уважать, пых-пых, друг! (Затягивается, отдает папиросу Виктору, улыбается.) Паровоз хорошо, будешь?!

ВИКТОР (курит). Да, у нас железные дороги не то что в Голландии! От Москвы до Владивостока неделю ехать! Семь дней, тудух-тудух-тудух-тудух, ту-ту! Семь дней, а словно целая жизнь! Через всю Россию, кого только не встретишь в дороге! Тудух-тудух-тудух-тудух, ту-ту!

МАРСЕЛ (смеется). Пых-пых!

ВИКТОР (смеется). Тудух-тудух…

Они то вместе, то по очереди произносят “пых-пых”, “тудух-тудух”, смеются.

ВИКТОР. Я еще с утра не мог себе представить, что буду вот так запросто в дорогом костюме сидеть на земле вместе с голландцем, курить одну сигарету, глядеть на небо и радоваться! Эх… (Поет.) Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, у нас в руках винтовка…

МАРСЕЛ. Хорошо, друг…

ВИКТОР. Марсел, побожись, что ты не шпион! Я серьезно сейчас! Я не шучу! А то у нас тут вокруг секретные военные базы, аэродромы, ракетные шахты! Божись!

МАРСЕЛ (без всякого акцента). Божусь, друг! Гадом буду! Зуб даю, отвечаю за базар! Я вообще против войны, я пацифист, я даже от армии откосил! Вот даже значок на груди ношу, смотри! (Показывает знак, целует его.) Солнечному миру — да-да-да! Ядерному взрыву — нет-нет-нет! Нет войне — даешь рок-н-ролл! Веришь, друг?

ВИКТОР. Верю! (Обмениваются рукопожатиями.) Вот ты побожился, и я верю теперь. Я вообще атеист, родители воспитали так. Был пионером, комсомольцем, так и пошел по партийной линии. Вот так. (Виктор Петрович лег, руки сложил под головой, глаза закрыл.) Сейчас вновь в партии! Как у нас говорят, на боевом посту! У руля! Ты беспартийный? Ты не шути с этим, иди к нам! Наше дело правое, мы победим!

МАРСЕЛ. Хорошо! (Завязывает рюкзак, встает, уходит.)

ВИКТОР. У меня там в портфеле есть бланки заявлений, заполнишь потом! Мы рассмотрим твою кандидатуру, если ничего компрометирующего тебя нет, примем! Если что, я словечко замолвлю. Со мной считаются, да… Ты слышишь?! Я там шишка! Замгубернатора по социальной политике! Не так себе! Ты чего молчишь?

Открыл глаза, сел, смотрит по сторонам. Сложил руки рупором, кричит в сторону леса.

ВИКТОР. Марсел! Ты где! Марсел, друг! А как же я?! Марсел! (Пауза.) Я посплю пока, ты приходи, я здесь, если что…

Лег на землю, закрыл глаза. Со стороны леса слышится “Россия хорошо. Пых-пых, пых-пых”! Виктор Кузьмич улыбается и повторяет: “Тудух-тудух, тудух-тудух, тудух-тудух”, засыпает.

Мимо проходит мужик с лопатой. Тащит за спиной тяжелый мешок. Проходит мимо, не замечая спящего, исчезает.

3.

Сельский клуб. Над столом горит тусклая лампочка. За столом Мила, Люба и Соколова. Рядом со столом на сдвинутых лавках похрапывает Виктор Кузьмич. Рядом с ним на полу сидит Дуся, держит его за руку, чего-то шепчет. Майк устанавливает камеру на штатив.

СОКОЛОВА. Люба, вы, главное, не стесняйтесь, держитесь в кадре естественно и непринужденно. Договорились?

ЛЮБА. Милка, налей мне для храбрости, а то у меня сегодня сплошные стрессы для организма. Вот еще Радик с Петровичем по темноте в Дыру пошли. Чего этого шофера искать?! Сам ушел, сам придет. Ты будешь, Ирка?

СОКОЛОВА. Мне ж работать еще, вы пейте уже, и начнем. Ты готов, Майк!

МАЙК. Я завсегда, у меня же профессиональная деформация. (Включает свет на камере, направляет объектив на Любу.) Поехали…

СОКОЛОВА. Начнем. Вы что-то хотели рассказать нам, представьтесь, пожалуйста.

ЛЮБА. Я — Люба. По паспорту Любовь Владимировна. Фамилия по мужу Тихонова, девичья — Бут. Родилась 22 апреля, в день рождения Владимира Ильича Ленина…

ДУСЯ. Сейчас по-разному говорят про Ленина. А если представить на мгновение, что его мыслительная энергия не была бы постоянно велика, то половина из нас оказалась бы неграмотной и до сих пор бы знала только крестики. (Майк выключил фонарь на камере.) Эта мыслительная энергия с трудом устоялась на Земле. Отсюда и пошли перегибы. Рядом с ним не оказалось людей, которые понимали бы эволюцию человечества.

МИЛКА. Ты сиди тихо там, на ушко вон шепчи товарищу своему, а нам не мешай тут! Тут трагедия у бабы! Не жизнь, а кино, прям “Судьба человека”! Поняла, нет?!

МАЙК. Давайте со слов про Ленина…

ЛЮБА. Я родилась в день рождения Ленина, 22 апреля…

ДУСЯ (скороговоркой). Когда Ленин переизлучил время, он очень четко работал в нужных точках. Допустим, было переизлучение: Ленин в шалаше, Ленин в Шушенском. Там было четкое временное выстраивание, там он писал свои научные работы, он аккумулировал свою мыслительную энергию. Потом он стал растекаться по пространству насколько хватило сил, и стал переизлучать пространство… (Милка встала, Дуся замолчала, закрыла руками голову, Милка постояла и села.) Благодаря тому, что Ленин очень раскрутил время для русского народа, раскрутил настолько этот циферблат, что остальным было хорошо и весело вращаться за счет этого циферблата… Вам меня не заткнуть! Правда восторжествует!

Дуся легла на пол, руками закрыла голову. Милка встала, перешагнула через лавку, Люба тянет ее за юбку. Громко заиграла музыка, все ищут источник звука. Дуся вытаскивает из брючного кармана Виктора Кузьмича мобильный телефон, протягивает его Миле. Мила долго смотрит на экран, шумно выдыхает, нажимает кнопку.

МИЛА. Говорите, пожалуйста. (Пауза.) Это Милка, Мила с вами разговаривает. (Пауза.) Что значит, какая Милка?! А вы-то кто? Чего звоните-то? (Пауза.) А, вон чего… А он того, спит. Чего передать? Не, будить бесполезно, он выпил крепко. В смысле как выпил?! Взял и выпил, он чего, не мужик, что ли?! Имеет право, у него работа нервная… Чего сказать? Где-где, в Караганде! В клубе у нас на лавках спит! Чего? Адрес? Да пожалуйста, мама дорогая, мне не жалко, записывайте. Село Черное… Улица и номер дома? Да он не на улице, особнячком стоит на пригорке, увидите, прям у леса. Вы с какой стороны пойдете, если со стороны кладбища, по правую руку будет. Ага, поняла, ждем! (Смотрит на телефон.) Баба звонила, жена может? Для жены голос слишком молодой. (Протягивает Дусе телефон.) На место положь. Короче, слушай сюда, если ты еще хоть слово вякнешь, пока подруга моя будет жизнь свою рассказывать, я тебя ушарашу! Поняла, марксистка-ленинистка?

ДУСЯ. Поняла. Я закончу, пока вы не начали. Все эти люди типа Ленина, Маркса, Энгельса, Сталина, Рериха делали свое дело и знали, что они делают. И запомните, что седьмая раса на Земле — снова будет почковаться…

МИЛКА. Я с тебя фигею, Дуся! У тебя в голове такая компостная куча, мама дорогая!

МАЙК. Давайте снимем уже и расслабимся. Готовы? После дня рождения… Поехали.

ЛЮБА. Я закончила школу на хорошо и отлично. Потом вышла замуж за мужа моего покойного Михаила, Мишу, Мишеньку. Жили мы хорошо, он работал шофером, я шила на дому. Я до замужества закончила курсы кройки и шитья, шила вот… Людям нравилось, заказы были. Мы с Мишей детей хотели, не получалось у нас. И вот как-то пришли две женщины ко мне, говорят, мол, прослышали, что я шью хорошо, и решили заказать себе одежду. Показали рисунок, я смотрю, а это ряса поповская. Ну, я говорю, пошью, приходите через пару дней, они задаток хороший дали. Я сшила, они довольны, а меня любопытство разбирает, зачем им рясы-то?! Ну, они позвали меня в ДК местный, там у них церковь была, как оказалось. Пришла, все радостные, улыбаются все, говорят: “сестра пришла, аллилуйя”. Потом давай расспрашивать, какие у меня проблемы в жизни, чего хотела бы у Бога попросить. Я и сказала им про детей. Главный их отвел меня в сторонку и спросил, много ли украшений и денег в доме держим. Ну я все и выложила ему. Он долго чего-то говорил мне, я как спала будто, потом сходила домой, собрала все и к ним принесла. Он обрадовался, дал мне книжечку и сказал: “иди, сестра, с миром, читай наше писание, и воздастся тебе за дары твои. Я пришла и уснула, как в тумане все. Меня Миша разбудил, увидел, что все шкатулки и тайники открыты, что, куда, зачем? Кричит на меня, матюгами ругается. Ну, я рассказала ему, что помнила, он в церковь, разгромил там все, главного избил. Чтобы не посадили его, мы квартиру продали, откупились. Мишке условку дали, на остатки дом в Черной купили, так и остались тут. Можно, я выпью? В горле пересохло, а дальше хуже будет.

Майк выключил фонарь, идет к столу, разливает. Дуся садится напротив Любы, смотрит в глаза.

ДУСЯ. Как женщина женщине, баба бабе, скажу тебе. Для того, чтобы пройти к Мандале, человек должен пройти за трое кольцевых врат.. Выучить определенные уроки — кольцо Плата Денег, Кольцо Великого Свечения, Кольцо Великого Сияния. Первое кольцо Прохода — Плат Денег, который регулирует предметные связи человека. Не сдав экзамен по деньгам, ни один человек никогда счастливым не станет. Поняла ли ты меня?!

МИЛКА. Слышь, заткнись, пожалуйста, я тебя как человек человека прошу, без тебя тошно! Выпей лучше! (Любе.) За тебя, подруга.

Все чокаются, пьют, едят. Звонит мобильный. Дуся извлекла его, отдала Милке.

МИЛКА. Говорите, я слушаю. Что? (Пауза.) Спит, как младенец! Кто, кто! Милка! Мы же говорили уже, забыла? (Пауза.) Как это, на карте нет? У нас тут речка еще большая протекает. Как клуб называется? Сельский клуб! (Молчание.) Теперь ты меня послушай! Мужик твой тут даром не нужен! Забирай когда хочешь! Чего? Ты кого овцой тупорылой назвала? Ты, сикуха сопливая! Да! Я по голосу бабу от сикухи могу отличить! Все! Не звони больше! Сама шалава! (Смотрит на телефон.) Вот сучка, трубку бросила! Наберите мне, чего там надо, сейчас я ей.

ЛЮБА. Дай я с ней поговорю! (Майк нажимает кнопки, отдает Любе.) Абонент не отвечает или временно не доступен…

МАЙК. Трубу выключила, испугалась, мышь!

Люба протягивает телефон Дусе, та пытается положить его в карман брюк. Виктор Кузьмич шевелится, громко говорит.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Возьмите меня с собой, ну, пожалуйста, дяденьки. Что вам, жалко? Покатайте меня на своем корабле, я летать хочу. Я только туда и обратно…

Перевернулся на другой бок, захрапел. Дуся села рядом, гладит его по голове, что-то шепчет, улыбается.

ДУСЯ. По этой земле ходит существо, которое еще не оформлено, у которого есть только энергосгусток. Существо пытается в этом мире приобрести хоть какие-то размеры, приобрести хоть какую-то форму. На кого смотрит этот космический Чебурашка? На того, кто быстрее перемешается в пространстве, — на животных, и встает четыре конечности. Дальше он смотрит на растения, они очень близки к Солнцу, они могут питаться солнечной энергией. Наш Чебурашка выбирает прямую форму. Энергия идет сверху и доходит до самых его ступней. И наш Чебурашка, этот энергосгусток, пытается научиться тому, что есть в природе. И он научится…

Все смотрят на эту идиллию и улыбаются.

4.

На крылечке клуба сидят Петрович и Радик.

РАДИК. Чего дальше? Может, выпьем, а то зябко. Если заходить не хочешь, я вынесу.

ПЕТРОВИЧ. Звезда упала, успел загадать?

РАДИК. Вспомнил, у меня тут под крылечком заначка есть, с 9 мая еще лежит. Помнишь, тогда еще студенты из Дыры вышли, а у нас застолье, праздник. Мы их накормили, а они мне бутылку оставили на прощанье. Не помнишь, Петрович? (Молчание.) Ты все за завтрашний день думаешь, приедут или нет? Наплюй и разотри! Приедут, эти же приехали сегодня! Завтра другие приедут!

ПЕТРОВИЧ. Это ты в самую суть сказал, наплюй и разотри! Ты понимаешь, что все, финал, амба, крышка, конец?! Всем на всех наплевать. Они приехали каждый за своим, найдут и уедут. Забудут все. Дыра закроется скоро, ты заметил, что птицы появились, я зайцев видел. Если звери возвращаются, значит, закроется скоро. Они там не дураки, понимают, что наши с тобой обращения это так… Прав этот зам, что уже все решили и денег в это вложено уйма… Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть…

РАДИК. И чего делать теперь? Я как ты! Как скажешь, так и будет…

Радик ищет под крыльцом бутылку. Нашел, открыл, протягивает Петровичу. Петрович пьет, отдает Радику.

ПЕТРОВИЧ. Завтра все закончится, Радик. Думай сам, как дальше… Куда ж водитель этот делся. Ям нарыл кучу, костер жег. Как испарился…

РАДИК (пьет, закуривает). Меня в армии били все время, я вечный залетчик был. Всех из-за меня одного поднимали ночью, и пробежка или еще что. Вот и били. Ложусь спать и уснуть не могу. Глаза закрываю и вижу одну и ту же картину. Роем окоп, все роют хором, а я ушел подальше… Осень. Все серое. Серое небо. Земля серая. Грязь. Когда устаешь, и ложишься на спину, и смотришь на горизонт, границы неба и земли не видно. Страшно, когда нет границы. Меня с детства учили, что граница должна быть, и ты взрослеешь с этим. Ты знаешь, что по-другому быть не может и все у тебя в порядке. И вот границы нет, вообще нет… Страшно… Закрываю глаза. Кто-то идет, я слышу, как чавкает грязь. Я почему-то вычленил именно этот звук. Их несколько, идут ко мне, я чувствую. Я не буду открывать глаза, я не хочу смотреть на них… Куда ударят сначала, в спину или в голову? Ну?! Курят… Я стал курить в армии. Не от распущенности, просто так есть меньше хотелось. Ну?! Я напрягаю все тело и считаю, как в детстве, перед сном… Раз, да, три… Ну?! Бейте уже, я готов… И так почти каждую ночь…

ПЕТРОВИЧ. Ты не пробовал писать? Попробуй, мне кажется, получится у тебя. Когда все закончится, напиши про нас, про Дыру, про Милу с Любой… Обещаешь? Может, к этому больше интереса будет, чем к моим записям. Кстати, можешь их вставить, они все равно без дела лежат. Подумай, Радик.

По кромке леса в темноте кто-то идет. Слышно, как трещат ветки под ногами, и повторяющееся фразы: “Пых-пых, пых-пых, тудух-тудух, тудух-тудух”. Звук удаляется и исчезает.

НОЧЬ

5.

Сельский клуб. За столом Мила, Петрович, Радик. На лавках, обнявшись, спят Виктор Петрович и Дуся. Соколова держит микрофон, Люба говорит в него, Майк снимает.

ЛЮБА. Так и жили… Миша пить много стал, иногда меня колотил. Я все шила и не могла забеременеть. Мужики настраивали его, что я, мол, виновата во всем, брось, найди другую, нормальную. И как-то раз, когда он снова руку поднял, я ему и выпалила, мол, может, ты не можешь? Не всех же собак на меня вешать, правильно?! Он напился, пошел купаться и утоп совсем. Как хоронила, не помню, в тумане все. (Взяла стакан, выпила.) Как-то раз пошла с бабами в Дыру по грибы. Сапоги вон у Милки взяла, мои совсем худые были, ну и ногу натерла до крови. Бабы-то мне: давай домой пошли, а я им: идите, мол, догоню. Сижу себе одна, реву, вспоминаю чего-то. Тут свет яркий надо мной. Смотрю, “тарелка” висит. И из нее существо в скафандре ко мне спускается и говорит Мишиным голосом, мол, это я, муж твой, только я теперь выгляжу по-дурацки. Я, говорит, обследовался тут, это из-за меня у нас детей не было. Но тут, говорит, медицина хорошая, и здоров я теперь, пойдем, мол, детей делать. Я реву, голос пропал. Он меня с собой на тарелку поднял, там у них как в больнице, все белое и свет яркий. Ну и случилось у нас все. Проснулась дома на кровати. А через пару недель поняла, что беременная я. Вот так уже почти пять лет и живем с ним. Деток только своих не видела, он их туда забирает. Мы, говорит, теперь разной природы, а в детях отцовский ген сильнее, чем мамкин. Мол, нельзя им тут. Он заберет меня к себе, когда я умру, и дети, говорит, ждут меня. Там уже смерти не будет, там навсегда жизнь одна. Вот такая я счастливая женщина… Можно я еще скажу? Женщины, не отчаивайтесь, если что не так у вас. Все бывает, я знаю…

МАЙК (выключает фонарь). Стоп, снято, а давайте выпьем!

МИЛКА. Слушай, подруга, а ты чего мне не говорила, что Мишка это?! Я-то думала, ну энлэо и того, и ладно… А если Мишка это, то это же мама дорогая!

РАДИК (разливает). И мы не знали…

СОКОЛОВА. Я такую им сенсацию сделаю… Вот это любовь, это я понимаю… Любка, ты такая, такая, у меня прямо слова все кончились, я чуть не разрыдалась. Я тебе адрес напишу, будешь в городе, заезжай, живи, сколько хочешь.

МИЛКА. Давайте, выпьем уже, а то того, еще сама разревусь…

Пьют, едят, молчание.

СОКОЛОВА. Мила, а вы местная? Здесь родились?

РАДИК. Она еще позже меня сюда прикатила. Я в начале 90-х от бандюков сюда сбежал, тут дом дедовский был. Нашли как-то, битами ноги переломали, я думал, убьют, Петрович вон спас, вышел с ружьем, подстрелил ногу одному. Не показывались больше, а ноги так и срослись неправильно, вот с костылями и шкандыбаю. Мы все не местные…

МИЛКА. Ну и балабол же ты, Радик, хуже бабы. Петрович, вы пока отсутствовали, начальнику баба какая-то нервная названивала, приехать за ним хотела, адрес записывала.

ЛЮБА. Милка ее знатно отбрила, та даже телефон выключила.

ПЕТРОВИЧ. К обеду приедут за ним, поди, проспится уже.

ДУСЯ (села, глаза закрыты, вращает головой). Бесследно исчезнет все сосущее, смердящее, совокупляющееся, страшащееся, снижающее значимость эры грядущей. Единивший ежом иглы ел ели кармический хвостик цепляется за ижицу. Индиго исходит из зерен инжира искусственным источником израильского иврита инеем-инеем-инеем… Гальку сладкую глотать горько, горькую сладко, алкоголю бой.

ПЕТРОВИЧ. Уймись уже! (Трижды крестит Дусю, она ложится, храпит.) Бедная, кто ж тебя так… Знали бы вы, господа журналисты, сколько народищу тут умом тронулось, я боюсь предположить цифру. Это же как снежный ком, один побывал, рассказал другому, тот приехал и друзей привез и так без конца…

СОКОЛОВА. Так зачем тогда независимость? Может, закрыть ее, Дыру эту, заборы поставить, ну я не знаю, чего еще придумать.

ПЕТРОВИЧ. Да и я про это. Почти пятнадцать лет пытаюсь их хоть как-то расшевелить. Они, только когда все в городе поделили, про нас вспомнили. Там-то уже чего делить?! А тут раз народ едет, а давайте курорт! Первый в мире аномальный заповедник “Дыра Черная”, в программе летающие “тарелки”, гуманоиды, снежные люди и дальше по прайсу… Вот я и решил, что, может быть, хоть спецслужбы наши радиоэфир прослушивают, и не ошибся. Как результат — вы и замгубернатора по непознанному.

МАЙК. И чего в результате? Он пьяный дрыхнет, мы только Любу записали.

Стук в дверь, все смотрят на вход. В дверном проеме появляется длинноволосый мужчина с папиросой в зубах. На нем яркая куртка, рваные джинсы, на ногах кеды. На голове у мужчины зажженный фонарь. Мужчина улыбается.

МУЖЧИНА. Люди есть, хорошо! Я искать свои Виктор, мы с ним вечером делать пых-пых, дружить с ним! Россия хорошо! Марсел… Давай дружить, товарищ!

МАЙК. Пых-пых, говоришь! Дружба? Виктор?! Спит он, вон глянь. Этот?!

МАРСЕЛ. Витя, тудух-тудух, пых-пых пора делать! Паровоз хорошо! Голландия, Петр царь, хорошо!

МАЙК. Давай я с тобой буду пых-пых, есть еще у тебя папироска, давай, угощай, друг! Водки хочешь, у нас есть! Проходи, присаживайся. Из самой Голландии приехал, умница! (Усаживает Марсела за стол, наливает ему водки.)

МИЛКА. Меня Милой зовут, я русская красавица. Возьмешь меня в жены?

ЛЮБА. Милка, не успел мужик водки выпить, а ты его уже в оборот взяла!

МАРСЕЛ. Муж и жена один сатана, хорошо!

РАДИК. Смотри, иностранец, а поговорки наши знает.

МАЙК. Друг, дай папироску, я покурю, пока вы пьете тут.

Марсел улыбается, протягивает Майку портсигар. Майк открывает его, долго нюхает содержимое, закуривает.

ПЕТРОВИЧ. Ты мужика с лопатой в лесу не видел?

МАРСЕЛ. Гоша. Мы с ним днем делать пых-пых, хорошо! Он рассказывать за жизнь, я слушать. Балалайка, перестройка, Горбачев! Ленин, партия, комсомол!

МИЛКА. Че мелешь-то? Мелет он, понимает будто чего! Пей давай, я тебя научу, как это делается. Выдыхаешь воздух и залпом до дна!

СОКОЛОВА. А вы давно здесь, Марсел, вы можете что-нибудь интересное о дыре рассказать? У нас камера есть, мы кино делаем…

МИЛКА. Ирка, уймись. Дай выпить с живым иностранцем. Марсел, че смотришь, пей давай!

Пьют, едят, закусывают.

РАДИК. Надолго в наши края? В Дыре нашей были уже?

МАЙК (затягивается). Вот это вещь! Вот это пых-пых!

ПЕТРОВИЧ. Я пойду до дому схожу, коза не кормлена. Вы тут гостя сильно не спаивайте, слышишь, Мила!

ЛЮБА. Я контролирую ситуацию, все в ажуре, не боись, Петрович.

Петрович уходит. Майк садится рядом с Марселом, передает ему папиросу.

МИЛКА. У вас там красивые женщины?

МАРСЕЛ. Ты очень хорошо! У нас нет там женщины не хорошо!

СОКОЛОВА. А что вы в России делаете? Вы путешественник?

ЛЮБА. Ну не видишь, с рюкзаком он, конечно турист.

СОКОЛОВА. У меня чисто профессиональный интерес, можете не переживать, не отобью мужика у вашей подруги!

МАЙК. Ирка, не заводись, на вот, попробуй. (Подает папиросу.) Реальная вещь!

Соколова затягивается, кашляет, затягивается еще и еще.

МАРСЕЛ. Хорошо делать пых-пых. Паровоз хорошо?!
МАЙК. Она не в теме, друг. Потом сделаем паровоз… Ты не молчи, говори, ты прикольный такой…

МИЛКА. Э, вы чего там друг с другом?! Марсел, ну ты чего, в жены меня не передумал брать? Я готовлю вкусно, и вообще я того, ласковая. Чего я несу, мама дорогая. Радик, не спи, наливай. Ирка, толкни Радика, чего он спит, пусть дело свое делает!

Соколова смеется, толкает Радика, тот не реагирует. Ирка берет бутылку, разливает водку. Смотрит на Майка, смеется. Майк смеется в ответ. Глядя на них, начинает смеяться Марсел. Люба и Милка хохочут за компанию. Всеобщая истерия.

На улице кто-то бьет в рельс. Молчание.

6.

В клубе все те же. Проснулись Виктор Кузьмич с Дусей. Все молча сидят за столом, смотрят на мужчину лет 40, который говорит в камеру. Майк снимает.

МУЖЧИНА. Короче, я все сопоставил и понял… Алешенька может быть только тут, в Черной, рядом с Дырой. Ему не выжить без ее энергий. Я стал приезжать сюда с разными группами, следил за Петровичем. Радик время от времени давал мне информацию о походах Петровича в Дыру. Я следил за ним. Он приходил в определенное место, оставлял Алешеньку, над этим местом возникал купол, и Петрович уходил. Дыра охраняет своих, и карлика просто так не взять. Сегодня все случилось как надо, Петрович весь день был с вами, я сделал вид, что ушел в Дыру, потом якобы ходил за лопатой. Короче, я его нашел. Он все это время жил у Петровича дома. Я сделал кучу детальных фотоснимков, заснял его на видео, взял анализ крови, или что у него там вместо нее, оставалось сделать пункцию. Я не знал, что он умрет от этого. Я просто делал свою работу. Мне давно выплатили аванс, и я потратил эти деньги. Больше мне нечего добавить.

МИЛКА. Радик, ты все знал? Ты шпионил за нами? Ну, ты и урод, Радик. Петрович же от бандюков тебя спас.

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Коля, где он сейчас?

КОЛЯ. Кто? Алешенька где и лежал, в кроватке, у Петровича за шкафом.

ДУСЯ. Человек только в теле рождается в роддоме, а душа его лежит где-то на воде, дух же сидит где-то на камешке…

СОКОЛОВА. Да заткнись ты…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Машина на ходу у тебя, может, в больницу его надо?

КОЛЯ. Он умер, холодный, и зрачки на свет не реагируют…

ЛЮБА. Может, это мой? Может, Миша мне его оставил?! Откуда он? Что ты про него знаешь?!

КОЛЯ. Пять лет назад одна женщина дежурила ночью на железнодорожном переезде. Заснула, во сне услышала голос, который приказал ей немедленно пойти на кладбище. Там в ста метрах от переезда старое кладбище. Она собралась и пошла. Как шла, она не помнила. У одной могилы лежал уродец. Примерно через месяц после того случая к ней в гости пришла сноха. Женщина сказала ей, что у нее Алешенька маленький живет. Пригласила в другую комнату и показала. Со слов снохи, это существо ростом сантиметров сорок, с огромным лбом, без нижней челюсти. Большие, белые и как будто жидкие глаза. Когда он голову на затылок кладет, глаза как бы внутрь проваливаются. Ушей нет. Тело полное и, можно сказать, прозрачно-матовое, как белый экран включенного телевизора. Половых органов нет, нет даже пупка. Руки и ноги совсем не похожи на человеческие, а вместо пальцев длиннющие когти. Кормила она его сгущенным молоком. Кроме этого Алешенька ничего не ест, ест только в отсутствие кого-либо. Потом у женщины, которая нашла Алешеньку, случилось буйное помешательство. Врачи едва ее изловили на улице и отправили в психбольницу. Женщина твердила врачам, чтобы ее отпустили, так как дома у нее маленький сын и его надо кормить. Врачи сообщили милиции, те проверили и нашли пустую картонную коробку с подобием матраса, одеяла и подушки.

СОКОЛОВА. Я же читала про это, даже собиралась свое расследование проводить. Помнишь, Майк?!

МАРСЕЛ. Надо ходить смотреть Алешенька, делать фото тела! Это хорошо!

МИЛКА. Дурак ты, иностранец. Не пойду я за тебя.

ЛЮБА. Милка, может, это мой, пойдем, поглядим, ну прошу тебя…

ВИКТОР КУЗЬМИЧ. Если идти, то идти всем… Не надо ходить… (Подошел к столу, налил водки, выпил.)

ДУСЯ. Череп оживет, произнесет, усмирится. Мертвые воскреснут, расскажут, растворятся. Виктор Кузьмич, Витенька, прошу тебя, забери меня с собой отсюда. Я не могу больше, пожалуйста. Хочешь, я на колени перед тобой встану?!

Кто-то захлопнул входную дверь, стучит в окно. Все уставились в окна. Майк пытается снимать на камеру. За окном стоит Петрович, на руках, как ребенка, держит сверток. Льет дождь, сверкают молнии.

ПЕТРОВИЧ. Я вас запер, чтобы за нами не пошли. Утром бабы откроют. Мы с Алешенькой уходим, искать не надо. Дыра скоро закроется, так нужно. Пусть Радик подойдет к окошку. (Народ расступается, Радик прильнул лбом к стеклу.) Радик, не вини себя, все уже случилось. Я на столе оставил для тебя свои дневники, может, пригодятся для твоей книги. Напиши ее обязательно, я верю в тебя, не подведи! Прощай. Виктор Кузьмич, через пару месяцев тут можно будет строить, народ еще лет пять будет сюда ездить! Так что давайте! Позаботьтесь о Дусе, она пропадет без вас. Люба, Мила, спасибо, что были рядом, целую вас! Прощайте! (Смотрит в небо.) Там все равно что-то есть, должно быть!

Петрович уходит в темноту. Молчание.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ (набирает номер на сотовом). Алло, господин губернатор. Я прошу вас освободить меня от занимаемой должности. Да, я знаю, который час. Нет, я не пьян. Утром мы не поговорим. Я прекрасно понимаю, что будет дальше! Он умер, понимаете? Прощайте… (Отключает телефон.)

Молчание. Долго и нудно звонит мобильный. Виктор Петрович отключает его. Яркая вспышка молнии, единственная лампа погасла. Темнота. Марсел светит зажигалкой. Майк включил фонарь на камере, сначала хаотично, потом поочередно выхватывает из темноты лица людей. Светит в ночь, пытается что-нибудь разглядеть, без толку. Шумит ливень. Немытые стекла в свете фонаря святятся грязно-серым, от этого все вокруг становится каким-то потусторонним и жутким.

Конец.

 


МАМОЧКИ

Владимир Зуев

МАМОЧКИ

 

Фотографии. Письма.

У каждой матери свои письма и свои фотографии.

…Вот тут Сереженьке годик.

…Вот мы с Колей в садик пошли.

…Вот мы с Ванюшкой пионерами стали.

…А вот и Витин выпускной школьный.

…Это мы с Андрюшей перед присягой.

1.

Подвал обычного дома. Хитросплетение труб. Около входа горит костер. Около стен лежаки из досок, коробок, тряпок. На них сидят женщины. Одна раскладывает карты. Вторая водит волосом с колечком над картой. Третья жжет бумагу и смотрит на пепел. Вдалеке слышны взрывы и выстрелы.

Дверь подвала распахнулась, женщины вжались в лежаки. В подвал входит немолодая женщина с букетом полевых цветов. Женщина улыбается, садится на корточки около огня. Женщины долго смотрят на нее и снова гадают.

МЛАДШЕНЬКАЯ (складывает карты в коробочку). Бабы, я сейчас со стороны на нас глянула… Психпалата. Одна лучше другой. А самая двинутая у нас Верка… (Молчание.) Верка, ты же знаешь, что обстрел сейчас, куда ходила? У нас весь подвал уже в твоих гербариях. Ты сына найди, а цветочков мы нарвем уже… (Села возле костра.) Зачем плачешь?

ВЕРА. Я вчера под голову карту положила спецом, чтобы приснилось мне место. Мне мамка одна еще год назад про такое рассказывала. Она своего так искала. Потом еще убило ее. (Пауза.) И Колю своего увидела. Он меня зовет, рукой манит и по карте моей босой шлепает, и следы остаются мокрые. Потом остановился и лег. Мертвый, видно, он…

СТАРШЕНЬКАЯ. Дура ты, Верка! Пока сама не увидишь, не болтай такое… У меня уже 3 года прошло, и говорят все, что погиб, а я сердцем знаю, что живой. (Надела кольцо на палец.) Место увидела? Да не тяни ты душу…

Женщины отложили гадания. Замерли, слушают.

ВЕРА. Он веселый такой, смеется все. И рукой мне машет. (Заплакала.) Я как проснулась, карту глянула и смотрю, что тут рядом совсем, и пошла вот. Вы спали, и не далеко тут…

МЛАДШЕНЬКАЯ. И что?

ВЕРА. Я шла, потом стрелять стали, я поползла маленько, потом рядом совсем взрыв был.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Место нашла?

СТАРШЕНЬКАЯ. Не видишь, что не слышит она, оглушило или контузило. Есть выпить у нас? (Пауза.) Ты отдай цветочки, я их в водичку поставлю. (Забирает цветы, кладет за спиной, прижимает к себе Веру.) Поплачь давай. Завтра сходим вдвоем. Возьмешь меня? Бабы, ну чего пялитесь? Давайте, собирайте, у кого чего есть. Завтра утром один человек обещал три могилы продать.

ВЕРА. Веснушек на лице много-много. Он же рыженький у меня. (Достала из кармана пальто мешочек, вынула письма и фотографии, смотрит, улыбается.) Завтра уже найду, сегодня сил нет. Солдатик один мне рассказывал, будто Колю он здесь видел и сон был…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Выпей, Вера, от сердца отляжет. (Протягивает кружку.) Бери, Розка сегодня целую канистру приволокла. В соседнем доме нашла, и кастрюльку еще, и книжки две. Выпей, а завтра пойдем снова…

Вера пьет, плачет, уходит на свою лежанку. Ворошит вещи. Нашла карту, смотрит на женщин. Прячет карту под одежду, ложится.

Женщины долго молчат, по очереди выпивают, смотрят на огонь.

РОЗА. Может, и мне карту попробовать? Если мамки говорят, может, и правда?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Чего нагадала?

РОЗА. Нельзя про это говорить, а то не сбудется.

СТАРШЕНЬКАЯ. И так не сбудется.

РОЗА. А сама гадаешь зачем? Все волосы себе вырвала!

МЛАДШЕНЬКАЯ. А ты чужое не считай! Чем в обстрел заниматься? Письма читать — только уревешься вся. А в гадании каждый раз по-новому выйдет.

РОЗА. Может, уснула она уже?

СТАРШЕНЬКАЯ. Розка, забудь про карту. Пусть баба выспится. Видишь, не в себе. Может, и правда найдет. Я когда в лаборатории жила полгода, столько судеб наслушалась. Одна мать из Москвы шифры мальчиков под голову на ночь клала. И увидела номерок свой. Правда, там хоронить нечего было, на мине подорвался… Но опознала. У него на правой ручке с детства шрамик большой остался. Ожегся чем-то. Вот по нему и опознала. Год там жила. Полы мыла, стирала. Нашла и домой увезла. Приехала, а муж умер. Месяц их не дождался. Всяко бывает. (Выпила.) А ко мне мальчик все один приходил. Не мой, правда… Придет и говорит: “Заберите меня… Всех, кто рядом, забрали уже, а я остался. Плохо тут, мамочка…” И каждую ночь так… Я реву, а сама думаю, как я тебя возьму, тебя же твоя мамка ищет. Вдруг она сюда приедет, а тебя нет здесь. Все с этой войной перепутали. (Пауза.) Одна семья увезла так сына. Схоронили, а через полгодика к ним настоящие родители приехали. Хотели забрать. А потом порешили, что вместе на одну могилку ходить будут. Все они дети. (Пауза.) А мальчик этот из лаборатории приходил потом, нашли его.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Старшенькая, а помнишь Светку-покойницу? Увезли косточки, похоронили. А она не верит, что это ее сын! Не чувствует свое. Муж решил, что тронулась она, вскрывать могилку не разрешил, и она снова сюда…

Взрыв рядом с домом. Женщины легли на пол. Долго лежат, не шевелятся.

СТАРШЕНЬКАЯ. Давайте спать уже. Завтра рано пойдем, а идти много.

2.

Три небольшие ямки. В ямках лежат солдатики.

ПЕРВЫЙ. Парни, есть курить?

ВТОРОЙ. Может, тебе еще и водочки?

ПЕРВЫЙ. Я про курево говорю.

ТРЕТИЙ. Нету.

ВТОРОЙ. Серый, он не врубается, прикинь?! Ты откуда, земеля?

ПЕРВЫЙ. Оттуда. (Показывает рукой вверх.)

ВТОРОЙ. И мы оттуда? Прикинь, зёма! (Смеется.) Жил-то где?

ПЕРВЫЙ. В Перми.

ТРЕТИЙ. А я в Самаре. Я Серега, если что… Можно Серый.

ВТОРОЙ. А я, земеля, из Челябы. Так что мы с тобой с Уралу оба.

ПЕРВЫЙ. Жаль, что курева нет.

ВТОРОЙ. А ты чем курить-то собрался? Ногами? (Смеется.) Хваталки-то оторвало тебе. Прикинь, Серый, хваталки зёме оторвало, а он туда же, курить.

ТРЕТИЙ. Хотеть не вредно. Тебя как звать?

ПЕРВЫЙ. Мне бэтээром по рукам проехали…

ВТОРОЙ. Нам по фигу! Зовут тебя как? На что откликаешься? Меня Андрюха.

ПЕРВЫЙ. Коля я.

ВТОРОЙ. Я как тебя увидал, сразу понял, что Коля. У нас в классе был один рыжий, тоже Коля. Почему все рыжие — Коли?

ВТОРОЙ. А вы откуда взялись?

ТРЕТИЙ. А тебе одному прикольней лежать? Взялись и взялись. Надо вообще осматриваться и народ подтягивать. Знаешь, сколько тут наших!

ВТОРОЙ. Серый у нас сержантом помер, вот и командует. Мечтает тут армию собрать… (Смеется.) Серый, мы куда рыжего припишем? Давай в пехоту, ноги-то есть у него. Колян, пойдешь в пехоту?

ПЕРВЫЙ. Я мотострелком был…

ВТОРОЙ. Вот именно, что был. А теперь ты трупак безрукий, поэтому пойдешь в пехоту. Я тебе как военный комиссар говорю!

ТРЕТИЙ. Осади, Андрюха. (Пауза.) Короче так, Коля. Раз уж мы здесь оказались, надо делать что-то. Врубаешься? Короче говоря, тебя еще не комиссовали.

ПЕРВЫЙ. А как мы отсюда выберемся? Мы же закопанные.

ТРЕТИЙ. А мозги тебе на что? Напряги, пораскинь, боец. Ты смотри в землю и увидишь наших. Увидел, переползай к нему, агитируй. Соберем армию и дадим всем просраться… Могилы, они и в Африке могилы. А земля — и в Африке земля. Я поначалу не просекал, а потом один лейтеха научил. Смотри и ползи. Вот смысл теперь.

ВТОРОЙ. Я когда первый раз Серегу увидел, не меньше тебя офигел, а потом и сам придрочился.

ПЕРВЫЙ. Я не поползу никуда, меня найдут скоро, и я домой поеду.

ВТОРОЙ. Как же, найдут тебя. Кто, кроме нас, знает, что ты здесь? А одному беспонт лежать. Я целый год так валялся.

ТРЕТИЙ. Мне лейтеха сказал, что пока ты не заслужил, не найдут тебя, и в земле будешь! Действовать надо, чтобы заслужить!

ПЕРВЫЙ. А чего делать-то? Мы же закопанные?

ВТОРОЙ. У рыжих и с мозгами беда до кучи. Я вот вчера даже девчонку местную отшпилил. Ты забудь про труп свой. Мозги – вот сила! Представь, и ништяк все будет!

ПЕРВЫЙ. Значит, и покурить так можно?

ВТОРОЙ. Дошло наконец! Ну, зема, ты и даун! Всё можно! Теперь уже точно всё!!!

ТРЕТИЙ. Тихо вы, разорались. Идут к нам. (Молчат, прислушиваются.)

ПЕРВЫЙ. Меня найти должны… (Плачет.) Мамочка, я здесь, мамочка!

ВТОРОЙ. Я здесь, мамочка! Мамочка!

ТРЕТИЙ. Забери уже меня, мамочка! Мамочка, моя, мамочка.

Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочки! Мамочка! Мамочки! Мамочка!

3.

Три груды камней. Около них — Младшенькая, Старшенькая и Роза. Женщины разбирают камни, копают землю. Вера ходит вокруг с букетом цветов, улыбается.

ВЕРА. Сон в руку. Хорошо, что цветов вчера успела нарвать. Сегодня вот нету их. Стреляли всю ночь, они испугались и попрятались. Они пугливые. Тут все цветы некрасивые, прям как новорожденные. Один Коля у меня красивый родился. Мне акушерочка его показывает, а я глаза боюсь открыть. Думаю, что некрасивый он.

РОЗА. Вера, уймись ты. Иди помогай уже. Быстрее выкопаем, пока нет никого.

ВЕРА. А я и сейчас боюсь смотреть, вдруг он там некрасивый лежит.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Если твой окажется, любого заберешь.

СТАРШЕНЬКАЯ. Я и чужих много забирала. Потом мамки появлялись и увозили по домам. Сколько копала-перекопала. Мне бы своего…

ВЕРА. Коля и там красивый должен быть. А все равно страшно.

РОЗА. А почему ее Вера-мина называют?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Она еще в начале войны тут бродила. Мы ее встретили, когда она с собой мину противопехотную таскала. Кричала, что подорвется, если тронет кто!

СТАРШЕНЬКАЯ. А у меня поначалу пистолет был. Страшнехонько было, а теперь… Кому мы тут нужны?! Сама рассуди!

РОЗА. У меня показалось что-то…

Все собрались у Розиной ямки. Роза разгребает руками землю, вынимает солдатский ремень. Женщины тянут руки, плачут, выхватывают ремень друг у друга.

СТАРШЕНЬКАЯ. Да не хватайте вы… Внутри смотрите, может, там написано что.

РОЗА. Пусть она руки уберет, я же в своей могилке нашла. (Читает.) Добро пожаловать в ад. Всё.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Они все такое писали, у меня даже фотокарточка такая есть. Андрюша стоит на фоне дома, а на нем так написано…

РОЗА. Давайте дальше копать.

Роют руками землю, выбрасывают камни.

ВЕРА. Ройте, ройте, ищите своих, а мой жив-живехонек! Нет его в земле.

РОЗА (села, плачет). И мой живой, зачем копаю-то? Я с вами совсем чеканулась. Мой-то год всего как пропал, чего мне землю рыть.

СТАРШЕНЬКАЯ. Тихо, копай и не стони. Твой, мой, заладили тут! Все тут наши! Рой, я сказала! Не дай Бог, придет кто…

МЛАДШЕНЬКАЯ. У меня, похоже, нет ничего. Камень сплошь идет.

СТАРШЕНЬКАЯ. Иди Розке помогай, раз так… Эта тоже пустая… (Села, плачет.) Да сколько их будет, Господи? Я уж помру скоро…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я помру тебе! Это ты здесь старшенькая, потому что пришла раньше, а по возрасту не городи тут…

РОЗА. Обманули нас… Нет тут никого, камень.

Сидят, молчат.

СТАРШЕНЬКАЯ. Надо это место на карте пометить, чтобы другие не попались. Верка, дай карту. (Пауза.) А Верка-то где?

Оглядываются по сторонам.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Придет она, цветов новых нарвет и придет.

СТАРШЕНЬКАЯ. Пусто как-то стало. Каждую могилку пустую вскрываю и хоть в петлю. За что нам так, а? Я тут три года уже брожу. И пусто все…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Все равно найдем.

РОЗА. А мой жив! Я, дура, дома должна ждать, а не здесь ползать. Жив он, и всё! Днем, главное, уверена, что жив, а к ночи как затмение прям…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Это у всех так.

СТАРШЕНЬКАЯ. Веру дождемся и обратно пойдем. (Пауза.) Надо же, три года брожу, брожу здесь, а не привыкну никак. (Молчание.) Будь ты проклят, гад!

МЛАДШЕНЬКАЯ. Будь ты проклят!

РОЗА. Будь ты проклят!

Женщины уходят.

Вера посреди огромной поляны маков. Она ладонью задевает макушки цветов и улыбается. Присела на корточки, достала карту и карандаш. Отыскала место, поставила крестик. Рвет охапками маки. Цветы сыплются из рук. Сняла плащ, складывает в него цветы. Взяла плащ на руки, как ребенка, улыбается. Закрыла глаза, поет колыбельную, убаюкивает. Идет по полю. Взрыв.

4.

Тот же подвал. Горит костер. На лежанках сидят Роза, Младшенькая и Старшенькая. Одна раскладывает карты. Вторая водит ладонью над фотографией. Третья жжет бумагу и смотрит на огонь. У Вериной лежанки стоят цветы в банке. Женщины молчат.

РОЗА. Совсем мы дурные стали. Погадаем, поплачем, поищем, и айда все сначала. (Пауза.) Вот и Веры уже нет, а у нас все так же. (Молчание.) Хоть бы что-нибудь изменилось.

СТАРШЕНЬКАЯ. Домой поезжай…

РОЗА. Зачем?

МЛАДШЕНЬКАЯ. А здесь что? (Пауза.) Ты меня прости, Розка… Зря ты сюда приехала, тебе бы в лабораторию сначала. Если там нет, значит, здесь. Только ты там не выдюжишь. Я через неделю там побелела, а мужа с инсультом домой свезла. Каждый вечер спирт с мамками пили, чтобы не рехнуться. Мы под собственный плач детей складывали для погребения, а они черепа в лаборатории хотели оставить!

СТАРШЕНЬКАЯ. Ты чего зашлась-то?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я вам так вот скажу. Мне врач один за колечко мамино записал кино тамошнее на кассету. Она у меня лежит пока, вот если живая буду, обязательно погонам ее поставлю. Сама сяду рядом и погляжу, как они по трезвянке на это посмотрят.

СТАРШЕНЬКАЯ. Уймись, Младшенькая! Чего зашлась, спрашиваю?

РОЗА. Жизни меня учит! А я, знаешь, не меньше твоего нагляделась! И больницы, и военкоматы… Да ну тебя. Завелась, и айда! Гадание не сошлось? Мертвым твой вышел?

СТАРШЕНЬКАЯ. Заткнитесь, Розка! Веру только схоронили, а вы орете. Лучше вспомните, кому про нее домой сообщить…

РОЗА. Надо кулечек ее с письмами поглядеть… Я возьму?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Бери, можно теперь…

СТАРШЕНЬКАЯ. Давай, неси, Розка, у меня уже ноги не ходят. В такую даль сегодня ходили…

Роза взяла с пустой лежанки мешок. Садятся рядом со Старшенькой. Разбирают письма, фотографии. Молчат.

СТАРШЕНЬКАЯ. Письма без адресов все. Там где “куда” – “домой”, там где “кому” – “маме”. Нет тут адреса.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Им вообще поначалу писать запрещали. Они писали и прятали. Она вот нашла, видно. В части лежали, поди… (Пауза.) Смотри, он и правда рыженький. Как на Веру похож, копия она…

РОЗА. А мой — на отца, ничего от меня, кроме характера.

СТАРШЕНЬКАЯ. Куда сообщить-то? Нигде адреса нет…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Может, к воякам пойти, у них там журналисты бывают…

РОЗА. Далеко идти надо…

СТАРШЕНЬКАЯ. Не переломимся, сходим. Младшенькая, ты Веру на карте пометила? Надо перерисовать место для родственников. И отдать воякам. А вдруг ее искать будут, всяко бывает.

Долго молчат, рассматривают фотографии и письма.

СТАРШЕНЬКАЯ. Зря с Верой не положили…

РОЗА. Я вот все думаю, зачем мы тут? Ходим, ищем… А если не найдем?

МЛАДШЕНЬКАЯ. А тут сыночка мой ходил, или ходит и дышит этим воздухом чужим, и я им дышу и ищу…

СТАРШЕНЬКАЯ. Дома быстрее с ума сойдешь, а тут кажется, что рядом он где-то живой или в земле. Если в земле, забрать его, тут земля тяжелая…

Три небольшие ямки рядом. В этих ямках сидят солдатики.

ПЕРВЫЙ. Только, парни, без обид.

ВТОРОЙ. Валяй, герой – кверху дырой! Че мы, не понимаем, что ли.

ПЕРВЫЙ. Мы не виделись давно…

ТРЕТИЙ. Хорош базарить! Ты понял, как переползать? Давай, вперед, только недолго…

ПЕРВЫЙ. Ну, я пошел?

ВТОРОЙ. Давай, удачи.

ТРЕТИЙ. Слышь, ты не забудь, что дела у нас еще…

Коля кивает и исчезает.

ВТОРОЙ. А меня-то когда найдут?

ТРЕТИЙ. Не ной, случайность это. Там минное поле было…

Две небольшие ямки рядом. В одной ямке Коля, в другой — Вера.

ВЕРА. Знаешь, сына, чего вспомнила? Мы с тобой утром перед военкоматом чай пили?

КОЛЯ. Ну… Это ты про то, что я ложкой о кружку бухал? Теперь не буду…

ВЕРА. Нет, я смотрю на кружку, как ты сахар размешиваешь… В глаза тебе смотреть боюсь… И впервые в жизни замечаю, что ты сахар против часовой стрелки мешаешь.

КОЛЯ. А как надо?

ВЕРА. Вот ты так мне и сказал. А я, оказывается, забыла вовсе, что ты левша у меня переученный… Время ты остановить тогда хотел.

КОЛЯ. В смысле?

ВЕРА. Выдумываю я все.

КОЛЯ. Мама, тебе больно было?

ВЕРА. Так же, как тебе. А вот папка наш легко умер, во сне. Он хороший был. От плохих людей хороших детей не бывает.

КОЛЯ. Мы навсегда вместе теперь?

ВЕРА. Я уже несколько дней знала, что скоро уже, а мамки не верили. Я счастливая у тебя, да?! Сильно постарела? (Роется в карманах.) Ой, дура я совсем стала, фотографии и письма твои там оставила.

КОЛЯ. Я знал, что найдешь. Нам не разрешали, а я писал. Ты давно тут?

ВЕРА (трогает пустые рукава сына). А я варежки и носочки тебе связала, правда, потеряла потом в бомбежку.

КОЛЯ. Тут варежки не нужны, и комары совсем мелкие, и земля тяжелая. Мама, мамка, мамочка моя, я уже не верил совсем… (Хочет обнять мать.) Кроме меня здесь еще ребята есть, ждут, когда срок придет. Один тоже с Урала. А я везучий, хоть и рыжий. Меня первого нашли! Эй, парни, я говорил, что меня скоро найдут…

Низко над землей пролетает самолет, Вера собой закрывает сына. Темнота.

5.

Тот же подвал. Горит костер. Около него Роза, Младшенькая, Старшенькая и журналистка с микрофоном. У Вериной лежанки мужчина с видеокамерой.

ЖУРНАЛИСТКА. Дэн, ты все записал? Перекури пока. Посидим немного, снаружи стихнет, и стендап у подвала запишем. (Закуривает.) Вот это бомба будет, мамочки! Нам вас сам Бог послал! А то нас военные не пускают никуда… Значит, вы тут так и живете. Трое вас всего, что ли?

СТАРШЕНЬКАЯ. Много поначалу было. Кто уехал, кто в лаборатории, пропали многие. Вера вот погибла. Мы вам про нее рассказали…

РОЗА. А это точно покажут?

ЖУРНАЛИСТКА. Конечно, покажут. Приедем, Дэн все смонтирует, и покажут. Дэн, иди сюда, тут тепло.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Можем спиртом вас угостить, у нас Роза добытчица. Только еды у нас мало.

СТАРШЕНЬКАЯ. Письма предадите домой? А то отсюда не дойдут, видно.

ДЭН. Отправим, о чем слог. Спирт, говорите! Я не откажусь. Лёля, давай консервы.

Пьют по очереди, едят.

ЖУРНАЛИСТКА. А если честно, не для камеры. Верите в то, что найдете?

СТАРШЕНЬКАЯ. А зачем мы тогда здесь? Здесь хоть какая-то надежда. А дома ни работы, ни семьи.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я дома два раза в петлю хотела, а потом карточки посмотрю, поплачу, продам что-нибудь и снова сюда. А теперь муж в земле, я здесь и кочую.

РОЗА. Жаль, я про нашего военкома в камеру не наговорила. Сволочь он! Год меня уговаривал не ездить, говорил, вами занимаются…

ДЭН. И находят?

СТАРШЕНЬКАЯ. По-всякому. Если в плену, обмена ждут или выкупа. А если в лаборатории нет и в списках пленных не значится, ходят, как мы, ищут обрывки…

ЖУРНАЛИСТКА. Не страшно?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Дома хуже. Мы со Старшенькой тут уже почти все истоптали. Пока поищем еще. А вообще, мамки-то только по надежде и делятся…

ДЭН. В смысле?

СТАРШЕНЬКАЯ. У кого сколько надежды осталось найти. И каким найти…

РОЗА. Про Веру мало сказали. Мы даже фамилии ее не спрашивали.

Помолчали, выпили.

РОЗА. Надо было фотографии в камеру показать, может, узнал бы кто! Айда, запишем!

ДЭН. Батареи сели, а так бы с радостью.

РОЗА. А вы еще чего-то писать собирались?

ЖУРНАЛИСТКА. Теперь уже пытались. Жаль, такой стендап пропал. Я все думаю, как нам фильм назвать. Может, вы чего подскажете? Что-нибудь из разряда “Пропавшие и живые” или “Между жизнью и смертью”, “На краю отчаянья”.

СТАРШЕНЬКАЯ. Похоже, стихло там.

ДЭН. Да, постреливают уже вяло. Ладно, пора нам. Спасибо за материал.

ЖУРНАЛИСТКА. Мамочки, это будет бомба, мы вам обещаем. Свидимся, спишемся. Пока вам, удачи. (Идут к выходу.)

РОЗА. Письма, письма возьмите. Вы же обещали.

ДЭН. Доставим по адресату, не переживайте.

Уходят. Женщины молча пьют из кружки, смотрят на огонь.

СТАРШЕНЬКАЯ. Материал…

РОЗА. Что?

СТАРШЕНЬКАЯ. Лучше бы не приходили вовсе. Исцарапали только все внутри.

МЛАДШЕНЬКАЯ. А ты как хотела? Сами позвали…

РОЗА. Вы чего, а? Это же такой шанс нам! Вся страна увидит! А вдруг кто чего знает, напишут нам, и найдем… Айда, на воздух, подышим, там уже не стреляют почти.

СТАРШЕНЬКАЯ. Вы идите, а я погадаю еще.

Младшенькая и Роза выходят. Старшенькая достает фотографию, смотрит на нее.

СТАРШЕНЬКАЯ. Будьте вы прокляты все. Гады! Гады! Гады! (Пауза.) За что так, а?! Когда конец уже?! Тошно жить так, Господи! Забери меня скорей. Сына прибрал же, и меня давай… Не могу, сил нету совсем. (Пауза.) Верка знала, что мины там, и пошла… Все жилы уже вытянули из меня…

Входят Младшенькая и Роза.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Пойдем, надо двух мальчиков похоронить. Около соседнего дома лежат.

СТАРШЕНЬКАЯ. Наши?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Чужие. Чего им лежать?! Пойдем…

Старшенькая прячет фотографию, вытирает лицо.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Да и так красавица. Пойдем, пока не стемнело.

Уходят.

Дэн и Лёля пишут стэндап.

ЛЁЛЯ. Мы находимся на войне, в самом центре событий… Мы на войне… что за фуфло я говорю? Это все спирт этот! Слушай, они меня так грузанули. Ты заметил, как у них крыши снесло? Да не пиши ты это…

ДЭН. Лёля, а почему у нас детей нет?

ЛЁЛЯ. Я тебе про работу в принципе говорю, если ты не заметил?!

ДЭН. Ты ответь мне, и всё…

ЛЁЛЯ. Что всё? Какие дети, Дэн! Надо карьеру делать! Маза такая, материалу завались просто. Ты не хочешь красиво жить? Ты всю жизнь в этом говне хочешь?

ДЭН. Я детей хочу…

ЛЁЛЯ. Чтобы однажды я, как они, пошла?! (Пауза.) Зачем их в такую срань приводить? Чего тут есть такого, ради чего стоило бы их рожать?! Я сейчас настраиваюсь, быстро пишем и уходим. Я не могу здесь уже… (Села на корточки, плачет.) Это всё бабы эти чокнутые! Прямо под кожу залезли со своими страшилками. Коленька, Сереженька, Витенька… Растили, ночами не спали, а потом какие-то мудаки бац и в войнушку решили сыграть. И всё!!!!

ДЭН. А мы бы не отпустили своего, если сын… Я бы миллион способов придумал! Мой сын, захотел — и не отпустил!

ЛЁЛЯ. Ты видел глаза их? Мало тебе? А мне под завязочку, по самое не хочу! Если бы не спирт, я бы прямо там сдохла… И ничего сделать для них нельзя! Они ТАМ уже одной ногой…

ДЭН. Лёля, поехали домой. Хватит нам за материалом бегать…

ЛЁЛЯ. Все, я уже в порядке. Давай, пишем стендап и уходим. Кстати, включи свет, а то меня в кадре не видно будет.

Дэн включает фонарь на камере. Лёля смотрит в зеркальце, вытирает слезы.

ЛЁЛЯ. Мы находимся на войне. Здесь каждый день гибнут мужья, отцы, сыновья. Сегодня нам посчастливилось пообщаться…

Выстрел. Свет потух. Дэн удивленно смотрит на камеру, падает. Лёля бежит к нему, кричит.

6.

Тот же подвал. Горит костер. Около него Роза, Младшенькая, Старшенькая и ЛЁЛЯ. Около входа лежит тело Дэна.

РОЗА. Это снайпер его. Свет включили, он и айда стрелять.

СТАРШЕНЬКАЯ. Помолчи, Розка, налей лучше. (Лёле.) Выпей еще и поспи. Тебе согреться надо. Ты там, поди, часа два пролежала. Мы пока мальчиков хоронили, потом тебя услышали. (Подает кружку.) Давай, не кочевряжься.

Лёля пьет, кашляет.

Завтра с утра к воякам пойдем, они его заберут. У вас дети есть?

Леля кричит, плачет.

Младшенькая, давай ее на Верину постель положим, поспать ей надо.

Берут Лёлю под руки, ведут к пустому лежаку. Леля уткнулась лицом в стену.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Зря мы их позвали. Она нам всю жизнь теперь не простит…

РОЗА. Кто бы знал, что так? Да и он хорош, фонарь включил.

СТАРШЕНЬКАЯ. Завтра с утра вдвоем идите к воякам, а я с ней здесь останусь. Спать надо уже. Туши костер.

РОЗА. А она как?

СТАРШЕНЬКАЯ. Уснет скоро. Я пригляжу, ложитесь давайте.

Ложатся. Роза тушит костер. Темно. Плач.

Около журналиста трое парней и женщина. Это Андрей, Сергей, Коля и Вера. Андрей с Сергеем ходят по подвалу, всматриваются в лица.

ВЕРА. Вот тут они все!

СЕРГЕЙ. Точно, вот моя мама спит.

АНДЕЙ. И моя… Тише вы там…

КОЛЯ. Вообще молчим.

ВЕРА. Не слышат они нас. Я когда с ними была, не слышала ничего, чувствовала только. Болело внутри что-то. Вы поглядите, а они пусть спят, им завтра с утра дел много…

СЕРГЕЙ. Мама постарела совсем…

АНДЕЙ. И моя седая уже. Похудела сильно… Она каждый год ко дню рождения худела. У нее не получалось, а она злилась и не ела ничего. (Встал около Лёли.) Тут еще молодуха какая-то…

ДЭН. Отвали, это моя жена.

АНДРЕЙ. Очухался, Кутузов! (Идет к Дэну.) Тебя звать как?

ДЭН. Денис я.

АНДРЕЙ. Был то есть. Ну, ты красавец, конечно! Кто тут затемно со светом снимает?!

КОЛЯ. Хорош, парни, дайте чуваку отойти, его убили только что. Пусть полежит, отдохнет, освоится. Вы меня так напрягли попервянке.

СЕРГЕЙ. Тихо, не орите! Пусть мамки поспят.

ВЕРА. Не услышат они.

ДЭН. Лёля…

КОЛЯ. Красивая она у тебя…

ДЭН. Лёля, ты слышишь?!

СЕРГЕЙ. Завалите хлебало, обрубки! Я тут командую.

АНДРЕЙ. Началось! Вот она, мамка моя, нашел я её, и пошел ты теперь… Я так нормально подмучу, чтобы нашли меня уже…

Молчание.

СЕРГЕЙ. Сука, ты же на гранате лежишь, ты что, падла, хочешь?

АНДРЕЙ. Рыжий с мамкой теперь, а я?! Давай, подскажи мне еще варианты, командир, в рот компот!

СЕРГЕЙ. Забрать хочешь? Не жалко?!

АНДРЕЙ. А ты не хочешь?

СЕРГЕЙ. Я — нет!

АНДРЕЙ. А почему?

СЕРГЕЙ. Пусть думает, что живой я. Я до армии знаешь как исполнял! Крови ей попортил нехило… Пусть надеется.

АНДРЕЙ. А я не хочу больше здесь. Домой хочу. Достало тут всё…

СЕРГЕЙ. Ты остаешься, понятно? Кто со мной, других искать?! (Пауза.) Кто еще остается?

КОЛЯ. Мы с мамой остаемся… Куда уже нам?

СЕРГЕЙ. А ты, журналист? Чего тебе тут вымораживать? Пойдем, поползаем! Ты кино сделаешь, девка твоя деньги получит…

ДЭН. У меня камера там осталась, где мы записывали…

СЕРГЕЙ. Не надо, Дэн! Сразу привыкай. Скажи: “Там, где меня убили”. Скажи.

ДЭН. Там она лежит. Если забрать камеру, я не против.

АНДРЕЙ. Не обижайся, Серый! Мне правда всё поперек горла.

СЕРГЕЙ. Не гробь мамку свою. С Коляном случайность вышла, поверь мне. (Пауза.) Пошли, журналист.

Сергей и Дэн исчезают. Андрей сидит в изголовье Младшенькой. Коля с Верой у костра. Тихо. Слышно, как плачет Лёля.

7.

Тот же подвал. Горит костер. Около него Роза, Младшенькая, Старшенькая. В углу Вера с Колей и Андрей.

СТАРШЕНЬКАЯ. Было уже такое. Трупы уносили, а потом выкуп требовали. Искать надо, а если не найдем, ждать письма или человека.

РОЗА. Про такое не слыхала еще… А где они хранить его будут?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Эти найдут, где! Им было бы что продать!

Молчание.

СТАРШЕНЬКАЯ. А девочка куда делась? Может, она его унесла?

РОЗА. Он же здоровый такой…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я мешки с гуманитаркой таскала, и ничего…

СТАРШЕНЬКАЯ. Идти надо.

РОЗА. Она пришла в себя и айда к военным. Мы с Младшенькой сходим, а ты тут жди, вдруг вернется.

СТАРШЕНЬКАЯ. Сходите? Только побыстрее, ладно?

Роза и Младшенькая собираются и уходят. Старшенькая раскладывает письма и фотографии. Читает письма.

ВЕРА. И вот так каждый Божий день мы тут… Поищем, поплачем. Почитаем, поплачем.

АНДРЕЙ. Я пойду за мамкой. Чего они вдвоем?!

КОЛЯ. Мам, ну ты-то не плачь уже! Хватит тебе…

ВЕРА. Ты заболел когда под Новый год… Годик тебе всего-то был. И дышишь ротиком. Нос заложило. Плачешь все. А у меня ни капелек в нос, ничего нет под рукой. Я ртом тебе сопельки вытягивала. (Пауза.) И успокоился ты, перестал плакать. Заснул, заулыбался.

КОЛЯ. Зачем ты, я бы и так выздоровел.

ВЕРА. Конечно…

КОЛЯ. Чего с ними со всеми будет дальше?

ВЕРА. А кто знает?!

КОЛЯ. Мама, а ты знала, что там мины?

ВЕРА. Мне же сон сначала был, а потом я как маки увидела, так и забыла про все. Ты бы видел, какое там поле. Все красным-красно, до горизонта аж… Я шла, шла, а потом взрыв, и тебя увидела сразу.

Молчание.

СТАРШЕНЬКАЯ (читает письмо).

СТАРШЕНЬКАЯ (читает письмо). «Мам, помнишь в подполе кто-то полки все оборвал и банки с заготовками разбил. Не ругайся сильно, это я нечаянно. Я самогонку искал. У нас вечер в школе намечался. Свет тогда вырубили, и я со спичками туда полез. Пальцы обжег и рукой вдарил по полкам. (пауза) Я так много хочу сказать тебе, мама. Я только здесь понял, как мы мало говорили с тобой. Ты в школе всегда, а вечером тетради проверяешь. Я тебя знаешь,  как ревновал к ученикам твоим. Одного побил даже после спектакля вашего. Помнишь, вы отрывки с ними делала из «Героя нашего времени». Досталось тогда этому герою. Теперь, поди, в кино играет в Москве. (пауза) Мне сон один часто снится. Я на площади, в городе каком-то. Стою один, в форме парадной. Холодно очень, а я по стойке смирно стою и жду кого-то. Тишина и вдруг, «Прощание славянки» звучит. Я кричу «Ура!!!!!!» и просыпаюсь… Ты прости, что я тебе ерунду всякую пишу. Мне больше некому писать, мама. (пауза) А здесь красиво. У нас наверно снег еще, а здесь уже цветы вовсю. Вчера выдали новую форму. Деды говорят, что это к поездке. Значит, куда-то отправят. Хоть мир посмотрю. Как там дружбаны мои?! Витек поступил на архитектора? Всё, пора на дежурство. Целую. Мам, ты главное не плачь, мне один год перезимовать и домой. Пока. Твой Сергей».

КОЛЯ. Мам, а помнишь, у нас деньги пропали с полочки? Это я стащил. Мне Светка из параллели очень нравилась… И я ей на 8 Марта цветов купил много. А она на выпускном с Толяном целовалась. Прости, что теперь только говорю. (Пауза.) Не знаешь, как она там?!

ВЕРА. Звонила пару раз, спрашивала, где да как. Это до войны еще…

КОЛЯ. Я бы хотел сейчас на нее поглядеть! Она, поди, похорошела совсем. (Пауза.) Мам, а почему она вслух письмо читала?

ВЕРА. Чтобы с выражением было. Читаешь вслух когда, видишь, как сын письмо писал. Я вот видела, как ты ротик открываешь и проговариваешь, что пишешь. А она свое видит. Это при людях про себя читаешь, а одна — вслух всегда.

КОЛЯ. Интересно. Я никогда бы не подумал, что важно это…

ВЕРА. Я первый год вещи твои с собой носила. На ночь уткнусь лицом в твой свитерок вязаный…

КОЛЯ. Это с воротом который? Я еще прожег его сигаретой…

ВЕРА. Разревусь, к утру хоть выжимай его. А потом в бомбежку одну из подвала убегали с мамками и забыла его. Все всё побросали там. Утром вернулись, а дом разбомбили, и сгорело всё…

Старшенькая легла. Лицом уткнулась в разложенные письма. Читает молитву. Вера и Коля сели рядом. Вера гладит Старшенькую по голове. Коля смотрит на пустые рукава. Старшенькая подняла голову, смотрит сквозь Веру и Колю. Вскочила, выбежала из подвала.

8.

Тот же подвал. Около костра Младшенькая и Старшенькая.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Насилу уговорили ее от тела оторваться. Она вцепилась в него и блажит. Вояки стоят кругом, ничего сделать не могут. А Розка в штаб пошла сразу. Прибегает оттуда, кричит. Списки на обмен в штабе новые. И ее Ваня там. В плену он. Вот осталась обмена ждать. (Пауза.) Мы-то куда теперь?!

СТАРШЕНЬКАЯ. А наших в списках не было?

Молчание.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Вот и вдвоем мы. Совсем тоскливо теперь. Розка хоть и дурная, а все веселей. Трое — не двое. Правильно говорят.

СТАРШЕНЬКАЯ. Мне почудилось, будто Вера приходила. Я почитала, поплакала. Лицом в письма уткнулась, и как будто по волосам кто-то легонько гладит. И нет никого. А Вера, когда живая была, все время волосы мои теребила. (Пауза.) Ты про Андрея что-то узнала?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Помнишь, я в прошлом году его ксероксы всем раздавала, которые полковник нам с фотографий делал? Один солдатик, он теперь тут по контракту служит, видел Андрюшу. Говорит, что они несли его. Тяжелый был, в грудь раненый. Оставили у медпалатки. Бой сильный был.

СТАРШЕНЬКАЯ. Так живой он?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Не знаю. Он на карте место показал, где палатка была. Пойду завтра.

СТАРШЕНЬКАЯ. Вместе сходим.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Нет, я одна пойду. Не ходи со мной, не надо.

СТАРШЕНЬКАЯ. Всю войну вместе, а теперь не ходи!

Молчание.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я сама должна. Вынашивала сама, рожала сама. И теперь сама. Прости, Маша.

СТАРШЕНЬКАЯ. Маша. Я имя свое так давно не слышала. Всё так. Всё так. Одна оставаться боюсь. Такой страх, будто пришла сюда только что. Будто случится что-то, а я одна… Ты же как сестра мне. Не уходи.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Ты бы не пошла, скажешь! Пошла бы. Устала я. До седины устала. Поспим ночку, а утром схожу. Недалеко по карте.

СТАРШЕНЬКАЯ. Не поверишь, как я Вере обрадовалась. Как мама в детстве, гладит меня по волосам. В комочек сжаться хочется, потому что мама рядом.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Кажется, всё уже повидали, а не могу Андрюшу мертвым представить. Сколько уже смерти видела, а не могу. Ты можешь?

СТАРШЕНЬКАЯ. Во сне один раз видела. Но он живой всегда, и всё тут…

МЛАДШЕНЬКАЯ. На вот колечко. Это девочка отдала, журналистка. Сказала, что ей больше не за чем.

СТАРШЕНЬКАЯ. Гадать разве что… И как она донесла его, хрупкая такая?!

МЛАДШЕНЬКАЯ. В церковь надо бы. Жаль, тут нет. А к воякам батюшка только через неделю прилетит.

СТАРШЕНЬКАЯ. Вот и сходим, я давно собираюсь.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я крестик свой где-то потеряла. Сегодня только заметила. Плохой знак. Мы с Андрюшей вместе покупали, когда крестили его. Потеряла где-то. Нитка совсем ветхая была.

СТАРШЕНЬКАЯ. У батюшки будут, поди, он же мальчиков крестит…

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я тебя попросить хочу… Расскажи мне притчу про черное и белое. Помнишь?

СТАРШЕНЬКАЯ. Да сто раз уже рассказывала… Зачем тебе?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Красиво…

СТАРШЕНЬКАЯ. Жила-была женщина. Счастье было. Дом был. Муж был. Сын был. Потом война пришла. Сын пропал. Муж умер. Она ищет, ищет сына. Нет его нигде. Она умаялась совсем и говорит Богу: “Бог, почему так бывает? У меня было всё, а теперь пустота одна”. А Бог ей отвечает: “Видишь, белая полоса. Следом — черная. На белой две пары следов. На черной — одна”. Женщина спрашивает: “Чьи это следы, Господи?” Бог говорит: “Когда белая полоса, я с тобой рядом иду”. Женщина подумала и закричала: “А в горе я одна иду?!” А Бог ей отвечает: “Дурочка, я же тебя на руках несу!”

Молчание.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я же тебя на руках несу… Надо у тебя переписать под диктовку… Мало ли, расскажу кому, когда невмоготу будет. Сто раз уже собиралась, все не срок был. Сейчас запишу.

Старшенькая диктует, Младшенькая пишет.

9.

В подвале у огня сидят Сергей, Дэн и Андрей. Пьют, Дэн курит. Женщины спят.

СЕРГЕЙ. Значит, домой завтра.

ДЭН. Лёльку со мной самолетом отправляют. У нас командировка закончилась, да и меня тут того…

АНДРЕЙ. Ну, скажи ты по-людски: “Убили!” Давай: “У-би-ли”.

ДЭН. Да хрен с тобой. Убили, не убили, один хрен дохлый!

СЕРГЕЙ. Фильм-то будет?

ДЭН. Не знаю, как Лёлька…

АНДРЕЙ. Да отойдет, поди. Не сразу, конечно.

СЕРГЕЙ. Хорошее кино вышло бы! Поучительно-познавательное. Ну и правильно, что летите. Чего вам тут, штатским. Это мы — вояки!

ДЭН. Я всё не врублюсь, как ты воевать собираешься?! Армию собрал.

СЕРГЕЙ. Мысленно! Мысль – это сила! Если сильно захотеть чего-то, так и будет! Когда тело есть, тогда мозгами не особо напрягаться приходится. Протянул руку и взял. Поэтому силы в мозгах нет! А без тела попробуй возьми! Вот и мозг тут пахать начинает! Трудно поначалу, а что делать?!

АНДРЕЙ. Я даже бабу одну отшпилил, по его методу.

СЕРГЕЙ. Ты не слушай его, у него по этому делу крышку сильно рвет.

АНДРЕЙ. Конечно, если заживо ни одно тело не приголубил.

СЕРГЕЙ. А чего краснеешь-то? Велика беда! Зато сейчас любую можешь.

ДЭН. Давайте за вас, парни! (Пьют по очереди.)

АНДРЕЙ. У меня мамка завтра снова меня искать пойдет. А я же на гранате лежу. Как бы отвадить ее?!

СЕРГЕЙ. Ты приснись ей и скажи, что ты не там лежишь. Я вот своей все время говорю, что живой. В плену, мол.

АНДРЕЙ. Не поверит. Ей контрактник, козел, даже на карте показал, где госпиталь полевой был. А потом наших разбили и меня прикопали там.

ДЭН. Мы пока интервью брали, я такого наслушался. Волосы дыбом встают. Они столько за вас хапнули! Я бы на их месте давно бы в дурке лежал.

СЕРГЕЙ. Моя одна если останется, пропадет тут. Они как сестры с твоей.

АНДРЕЙ. А мы с тобой уже как братья давно.

СЕРГЕЙ. Так что ты настраивайся, придумывай, что врать будешь.

АНДРЕЙ. С этим проблемы у меня. Не умею я, как ты, речи толкать. (Пауза.) Она знает, что я мертвый уже. Давно знает.

ДЭН. А вы как дальше?

СЕРГЕЙ. Посмотрим. Надо в мозги к политикам замазаться. Представь, что мы к тебе, живому, всей своей мертвой армейкой в сон завалимся. Во всей красе! И так каждую ночь! И мрачно шептать станем: “Выводи, сука, войска! Или добей тут всех к ебене матери!” Таким вот образом мозг им нарушить всем.

АНДРЕЙ. Чтобы знали, что на войне – это тебе не на бабе!

СЕРГЕЙ. Ты-то откуда знаешь, как оно на бабе? Так вот я вижу войну нашу. Кстати, можешь поучаствовать. Заживо не успел, сейчас шанс не упускай. Ты у нас парень видный.

ДЭН (прикрыл ладонью глаз). Мне теперь всю жизнь про глаз напоминать будут? Хватит, парни.

АНДРЕЙ. Да чего тут страшного, Кутузов! Не обижайся, свои все.

Младшенькая тихонько встала. Рассматривает карту. Перебрала и перечитала письма. Долго рассматривала фотографию. Сложила все аккуратно в мешочек, положила на лежак. Села около Старшенькой. На расстоянии гладит ее по волосам. Встала, перекрестила Старшенькую. Вышла из подвала.

АНДРЕЙ. Серый, чего делать?! Мы проболтали с вами, не успел я… Что теперь? Да не молчи ты, урод! Кто у нас главный?!

СЕРГЕЙ. Пойдем следом, может, придумаем чего. Ты идешь, Дэн?

ДЭН. Парни, у меня самолет через час. Не в обиду, а!

СЕРГЕЙ. Давай, удачи тебе. Сделай кино, если сможешь.

Сергей и Андрей уходят. Дэн выпил, покурил. Оглядел подвал, присел около Старшенькой, гладит ее по волосам. Перекрестил и ушел.

Младшенькая около небольшой ямки. Она руками копает землю. Около нее стоят Андрей и Сергей.

АНДРЕЙ. Ну, придумай уже! Мама, мамочка, не копай здесь! Гнида, контрактник. За яйца тебя, суку, вздерну. Мамочка! Родная моя, не надо. Не надо тут!

СЕРГЕЙ. Без толку всё. Не слышит. Он так решила, с мамкой моей прощалась вчера. Письма твои оставила. Может, легче ей будет. Вымотались они совсем.

АНДРЕЙ. Мама, мамочка, мамка, я живой, в плену я! Уходи отсюда! Меня когда прикапывали, гранату под меня положили, чтобы не поглумился никто. Уходи, мама.

Андрей пытается оттолкнуть маму от ямы. Кричит, плачет. Сергей отвернулся, смотрит в небо. Зажмурился. Присел, сжался в комок, руками голову обхватил. Андрей пинает Сергея, кричит. Упал на землю. Оба кричат.

Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочки! Мамочка! Мамочки! Мамочка!

Младшенькая будто услышала их, смотрит в небо, плачет.

10.

Длинный деревянный стол в поле. Вдоль стола с двух сторон лавки. На столе самовары, стаканы. С одной стороны стола сидит Старшенькая. С другой Вера, Коля, Сергей, Андрей, Младшенькая, Дэн и много-много парней в военной форме.

СТАРШЕНЬКАЯ. Вот и белая полоса случилась, да, Младшенькая?

МЛАДШЕНЬКАЯ. Гляжу на Андрюшку, не нарадуюсь прям. Я же его таким возмужалым и не видела. Мне тут лучше, Маша.

СТАРШЕНЬКАЯ. Сережка, садись рядом со мной. Я так без тебя устала, сыночка.

СЕРГЕЙ. Мам, я на своем месте должен сидеть. Это заведено кем-то так. Не могу я на твою сторону.

СТАРШЕНЬКАЯ. А зачем мне во снах врал, что живой?! Я еще в детстве тебя за вранье сильно наказывала.

АНДРЕЙ. Тетя Маша, он же как лучше хотел.

МЛАДШЕНЬКАЯ. А ты не заступайся. Ишь ты, народный заступник!

ВЕРА. Не ругайтесь. Праздник сегодня!

СТАРШЕНЬКАЯ. Какой, Вера, праздник? Церковный?

СЕРГЕЙ. С днем рожденья, мамочка. Ты с этой войной про себя забыла совсем. Здоровья тебе пожелаю и прошу, поезжай домой уже.

Все взяли стаканы, кричат: “С днем рожденья! С днем рожденья! С днем рожденья!”

СТАРШЕНЬКАЯ. А как я без тебя домой уеду?

КОЛЯ. А война кончится когда, вернетесь и заберете его!

СТАРШЕНЬКАЯ. Да когда ж она кончится?! Я не доживу уже. Мне бы тебя похоронить, и душа на месте. Вот Младшенькая позже меня пришла, а уже успокоилась. Светится вся прямо. А я знала, что ты прощаешься со мной тогда… Письма твои прибрала, вместе со своими храню.

МЛАДШЕНЬКАЯ. Я знаешь о чем тебя попрошу. Кассетку мою из лаборатории отвези по адресу, пусть поглядят, что натворили.

СТАРШЕНЬКАЯ. Жива буду, передам. (Пауза.) Значит, Сережка, в земле ты у меня лежишь.

СЕРГЕЙ. Я, мама, тут свою войну веду. Мне один человек умный сказал, что придет срок твой, и найдут тебя. А пока я не все еще сделал.

ДЭН. Давайте я вас сфотографирую на память. Я отойду подальше, чтобы обе стороны в кадр влезли.

Все смотрят на Дэна, улыбаются. Вспышка.

Старшенькая открывает глаза. Подвал. Она складывает письма и фотографии Младшенькой вместе со своими. Достала фотографию сына. Улыбается.

11.

Подвал. Старшенькая около огня пишет письмо. Проговаривает написанное вслух.

СТАРШЕНЬКАЯ. Здравствуй, сыночка. Вчера потеряла свою сестренку, Младшенькую. Она нашла своего Андрюшку, но сама погибла. Под ним граната лежала. Я знала, что так выйдет. Остановить хотела, но сил не хватило. Завтра полечу их домой отвозить. Солдатики обещали самолетом забрать нас троих. Спасибо, что напомнил про день рождения. Я бы и не вспомнила совсем. Я решила, пока не найду тебя, буду писать тебе письма и в землю закапывать, чтобы доходили быстрее. Я знаю, что ты их получишь и прочтешь. Мне еще в Москву съездить надо, сестренка кассету мне из лаборатории оставила. Может, и допустят до начальства. Я устала тут, сын. Одной вообще беда. Что я одна тут смогу? Вот слетаю домой, потом поглядим. До того, как помру, все равно разыщу тебя. Не дело это в чужой земле желать. Неправильно так. С нами одна женщина была, Роза. Она своего мальчика нашла. В плену был, обменяли уже и домой уехали. Веру еще надо забрать. Если бы я могла, всех-всех домой отсюда увезла бы. А еще я надумала памятник вам всем в нашем городе поставить. Соберем с мамками деньги и поставим. А может, и в Москве кого сговорю. У меня по всей стране столько сестер теперь. Ладно, сегодня вроде все тебе рассказала. Пойду, пока не стемнело. Люблю тебя, помню. Твоя мамочка.

Аккуратно сложила письмо. Завернула в полиэтиленовый мешок. Вышла на улицу. Вырыла ямку. Положила письмо, закопала.

12.

Подвал обычного дома. Хитросплетение труб. Около входа горит костер. Около стен лежаки из досок, коробок, тряпок. На них сидят женщины. Одна раскладывает карты. Вторая водит волосом с колечком над картой. Третья жжет бумагу и смотрит на пепел. Женщины молчат. Вдалеке слышны взрывы и выстрелы.

Дверь подвала распахнулась, женщины вжались в лежаки. В подвал входит Старшенькая. Она улыбается, садится на корточки возле огня. Достала из кармана фотографию, тетрадь и ручку. Смотрит на фотографию, пишет в тетради. Женщины долго смотрят на нее и снова гадают.


Театр одного актера (ГТРК «Норильск»)

ГТРК «Норильск»

Театр одного актера

Главный герой моноспектакля – ресторанный музыкант Всеволод Соловьёв. В этот образ Владимир Зуев вжился легко. Ведь среди его друзей, говорит драматург, немало профессиональных музыкантов, которые имели опыт работы в развлекательных заведениях. В пьесу вошли как истории из их жизни, так и воспоминания самого автора.

Музыка, которую слушает человек, раскрывает его сущность — уверен автор спектакля. Вот, например, так называемый русский шансон — настоящий феномен. Само слово «шансон» означает французскую народную песню. В России же оно приобрело совсем другой смысл.

Владимир Зуев, драматург /г. Екатеринбург/: Это какая-то смесь городской лирики с уголовной лирикой. Парадоксально то, что его слушают очень многие люди в нашей стране, при этом они не сидели, подавляющие большинство этих людей. Это песни не про них, они не имеют этот опыт, но они слушают, они любят эту музыку.

За веселыми и предельно реалистичными рассказами о бардах, рок-музыке, женщинах и «лихих 90-х» на сцене скрывался печальный, тоскующий поэт. Стихи и песни он исполняет от души. Они тоже — собственного сочинения. Таким образом, Владимир Зуев, некогда мечтавший стать актёром, но волею судьбы успешно окончивший драматургический факультет под руководством самого Николая Коляды, показал норильчанам новые стороны своего мастерства.

ОКСАНА ЗАВГОРОДНЯЯ, СЕРГЕЙ КАРПОВ. «ВЕСТИ. НОРИЛЬСК».

Источник — www.norilsk-tv.ru

АГИТБРИГАДА

Владимир Зуев

АГИТБРИГАДА

Комедия в одном действии

1.

Холл новорусского дома. В холле стоят три девушки и трое молодых людей. Перед ними расхаживает мужчина в темных очках — начальник этой “агитбригады” Стасик. Набирает номер на мобильном.

СТАСИК. Доброе утро, Василий Петрович, это Стас. У нас все готово. В смысле что? Так вы же заказывали вчера… Как просили, шесть штук. Три девочки и три мальчишки… Ну как же, Василий Петрович, вы позвонили в три часика ночи и заказали… Ладно, понял. Хорошо, ждем. (Выключает трубку.) Он чифир пьет. Я так взвинчен, просто хэндехох какой-то! У меня полное ощущение, что день будет трудным. Он не помнит ничего! Так, девочки, слушаем все меня внимательно и вдумчиво. Чтобы не раздражать клиента, быстро убрали жевательные резиночки, он их не любит. Не за ухо убрали, Вика, а взяли и сплюнули в урночку! Урночка у нас около туалета…

“Агитбригада” нехотя удаляется. Стасик закуривает тонкую длинную сигарету.

СТАСИК. Не спите, девочки, быстренько построились. И к мальчишкам это, кстати, тоже относится. Быстро почистили перышки и показали товар лицом и всеми остальными прелестями. Сказать, что случай у нас неординарный, это ничего не сказать про сегодняшнее мероприятие… (Пауза.) Вика, подбери живот, я предлагал же тебе в декрет пойти…

ВИКА. А чо, типа сразу Вика?!

СТАСИК. А то Вика! Не пошла Вика! А будешь трындеть мне тут, то пойдешь! Знаешь куда?! Ты знаешь! Кристина, что с юбкой у нас?! Может, ты ее еще на грудь натянешь? Пусть клиент видит твой пупок со стразиками… (Пауза.) Ладно, с вами вроде разобрались, теперь мальчишки… Ситуация не простая. Обычно клиент только девочек вызывал. Ну, вы понимаете, детдом, лихие 90-е, и как следствие, непролазный натурализм. Позвонил ночью, явно под поллитрой, и давай вас заказывать! А теперь не помнит! Хэндехох! Так что я не знаю даже, как подать вас. Вот ты, мачо, как тебя?! Не переглядывайтесь, я обращаюсь к конкретному человечку… Вот ты, да, ты… Ты у нас кто?!

ПАРЕНЬ. Костя…

СТАСИК. Костя, Костенька, Костяшка. Хорошо. Будешь Костяшкой. Нравится?

КОСТЯ. Да по-женски вроде!

СТАСИК. Это супер! Дыши ровно! Только рубашечку сними, пусть пиджачок на голый торс будет. Хорошо… Едем дальше…

ВТОРОЙ ПАРЕНЬ. Серега.

СТАСИК. Что Серега?! Имя?! Ну, допустим… Серега — это что-то от братков, некрасиво… Я люблю, чтобы красиво. Меня три года в кульке учили, чтоб красиво! Ладно, пойдет для контраста…

СЕРЕГА. А мне шо сымать?!

СУТЕНЕР. Успеешь! Сымешь, шо попросят… Ты у нас кто, детка? Какой молоденький. У вас что, в агентстве паспорт не спрашивают при приеме на работу?

ВИКА. Стасик, а нам-то че пока делать?!

СТАСИК. Стоять и слушать, девочка моя! Не доставай лучше, видишь — работаю… Ты кто?!

ТРЕТИЙ ПАРЕНЬ. Эдуард…

СТАСИК. С тобой проще, будешь Эдик. Так, что мы имеем… А имеем мы Костяшку, Серегу и Эдика. Пипец! Так, собрались все, рассказываю то, что знаю… А ничего я не знаю… Главное, позвонил ночью и давай вас заказывать! А теперь не помнит и чифир пьет!

ВИКА. Только бы без изврата… Я после последней ролёвки неделю не могла сидеть на попе ровно…

СТАСИК. По мне, хоть группенсекс, лишь бы ему понравилось. Мальчишки, я с вами еще не работал, поэтому прошу, не косячьте. Клиент очень серьезный человечек. Если не самый, то один из самых… Уяснили себе?! Ну, супер тогда. Выпить бы чего… Прямо трясусь весь! И клиент не помнит…

ВИКА. Вот чую, девки, попали мы…

В холле появляется лысоватый мужчина в спортивном костюме, на шее шарф “Спартак” — это Василий Петрович. В одной руке бутылка водки, в другой мобильный телефон, из которого доносится какая-то блатная песня.

“Агитбригада” строится в шеренгу. Василий Петрович пьет из бутылки. Музыка стихает. К нему побегает Стасик.

СТАСИК. Как вы, Василий Петрович?!

ВАЛИЛИЙ ПЕТРОВИЧ. Стасик, мы с тобой чисто договаривались, что я для своих — чисто Петрович!

СТАСИК. Как вы, Петрович?!

ПЕТРОВИЧ. Не видно, нет?!

СТАСИК. Вам бы присесть…

Тащит плетеное кресло. Петрович садится, пьет.

ПЕТРОВИЧ. Ты чего их мне тут построил, в натуре…

СТАСИК. Не помните, да? Ночь. Звонок. Заказ. Нет?! Вот, привез. Всё как договаривались. Три девчонки, три мальчишки…

ПЕТРОВИЧ. Вижу…

СТАСИК. Нравятся?!

ПЕТРОВИЧ. Ты чего, Стасик, в натуре, попутал?!

СТАСИК. Плохо вам, да?! Не бережетесь вы….

ПЕТРОВИЧ. Вот этих троих вроде помню…

СТАСИК. Конечно! Ну, это же наши звезды! Вот ваша давняя подруга, Вика. Это Кристя. Это Мадлен. Девочки все знакомые, проверенные. Вы же троих просили?! Вот я и привез, зная вкус ваш…

ПЕТРОВИЧ. А эти че тут?!

СТАСИК. А это наши мальчишки. Бойцы наши, наш авангард, передок, так сказать… Тоже трое. Разные все из себя такие. Косточка, Серега и Эдик. Мальчишки, поздоровайтесь с Василием Петровичем.

Мальчишки кивают.

ПЕТРОВИЧ. Нет, сука, не помню. (Пьет.) А где Охотовед? Мы же с ним вчера бухали. Может, он че помнит?! Стасик, слышь, не в падлу, глянь Охотоведа… Видишь, какой я…

СТАС. Конечно. Отдыхайте, Петрович.

ПЕТРОВИЧ. Ты им скомандуй уже чего-нибудь, а то стоят, как в карауле у мавзолея, и не моргают, в натуре…

СТАС. Расслабьтесь, девочки.

ПЕТРОВИЧ. Вольно-на! Разойдись-на по шконкам! (Пьет.)

Агитбригада робко расходится.

МАДЛЕН. Уважаемый, может, массаж пока?!

ПЕТРОВИЧ. Умеешь типа?! Давай, мастырь…

ВИКА. А че, нам и втроем не слабо, да, Кристя?!

МАДЛЕН. Я одна троих стою, да, уважаемый?!

КРИСТЯ. Слышь, не тупи, нам-то че пока делать! Втроем-то баще!

ПЕТРОВИЧ. Эй, мальчиши, вы типа прижмитесь уже! Не стойте над душой! Сейчас вспомню, че хотел, и решу, куда вас! Ну, давайте, девоньки, я ваш, в натуре…

Снимает шарф, расстегивает олимпийку, обнажает разрисованный торс. Закрывает глаза. Мадлен массирует ему плечи. Вика пьет из горлышка, протягивает бутылку Кристе, та тоже пьет.

ПЕТРОВИЧ. В натуре, помню эти руки… Век свободы не видать. Как, говоришь, кличут?

МАДЛЕН. Мадлен я…

ПЕТРОВИЧ. Это понятно, а по жизни?

МАДЛЕН. Так-то Алена.

ПЕТРОВИЧ. Эх, Алена, хорошие у тебя руки! Пацаны, че молчите?! Спойте уже чисто душевное чего-нибудь, если не в падлу, конечно… За пацанов там, за мать, за жизнь, за тюрьму…

Пацаны совещаются. Серега запевает, остальные подхватывают бессмертную “Мурку”. Петрович подпевает, Мадлен, Вика и Кристя массируют ему плечи и грудь. Появляется Стасик.

СТАСИК. Нет нигде. Вы его никуда не посылали?

ПЕТРОВИЧ. Стасик, ну ты как медведь-шатун, всю малину мне изгадил… Куда ж он делся, в натуре?! Куда может Охотовед с похмелья податься?! Это же чисто этот, ну, как его?!

СТАСИК. Нонсенс?!

ПЕТРОВИЧ. Вот я и говорю, нонсенс. Так! Чисто все ждем Охотоведа. Не, ну я не виноват, в натуре, что не помню. Так ведь?! Или кто против?!

ВИКА. А я курить хочу…

КРИСТЯ. А че тупишь-то, покури!

ВИКА. Петрович, можно я покурю?!

ПЕТРОВИЧ. Только не при мне чисто, я типа в завязке. Ночью, помню, курили с Охотоведом, чисто на убой, курили.

СТАСИК. А что еще помните?!

ПЕТРОВИЧ. Еще, помню, пили на убой.

СТАСИК. Жаль…

МАДЛЕН. Не легчает, уважаемый?!

ПЕТРОВИЧ. Хорошие у тебя руки, Алена…

ВИКА. А может, вы еще чего хотите, нет?

КРИСТЯ. Че тупишь-то, видишь, плохо мужчине.

СТАСИК. Я, конечно, боюсь показаться навязчивым… Нет, спрошу. А мальчишки вам зачем, Петрович?! Может, вы кино для взрослых хотели снять вчера?! Нет?! Ошибаюсь?!

ПЕТРОВИЧ. Да не помню я! Ты не видишь, в натуре?! Где Охотовед?! Он всегда все помнит…

МАДЛЕН. Я вот если не помню чего со вчера, ну, если перепью, то снова напиваюсь и вспоминаю…

СТАСИК. Наверняка еще какие-нибудь, более гуманные способы! Хендехох просто и немцы!

ВИКА. А че?! Нормально… Бухнуть до вчерашнего состояния и вспомнить…

СТАСИК. До вчерашнего не надо… Нет, ну если вы хотите, Петрович, то бухните, конечно… А может, так попробуем, я вопросы буду задавать, а вы отвечать, не думая…

ПЕТРОВИЧ. Ты че, следак?! Вопросы он тут мне задавать будет! Слышь, нет, я сам с кого хочешь спрошу! Кто в земле морковку красит, а, Стасик?! Откуда в сыре дырочки?! Я расскажу тебе, в натуре, за мамину маму! Вопросы он мне задавать будет!

СТАСИК. Простите, конечно, Петрович, но не верю я, что можно вообще ничего не помнить. Я по себе, конечно, сужу… Простите, я так взвинчен сегодня, просто хендехох!

ПЕТРОВИЧ. Че сказал?! Повтори, в натуре!

СТАСИК. Я так взвинчен сегодня, просто хендехох…

ПЕТРОВИЧ. А еще?!

СТАСИК. Не верю я, что не помнить можно…

ПЕТРОВИЧ. Во! Точно! Это, сука, помню! Вчера мне Охотовед про фраера рассказывал, который так кричал “Не верю, в натуре! И все тут!”

СТАСИК. Про Станиславского?! Охотовед?!

ПЕТРОВИЧ. Не понял?!

СТАСИК. Ну, это режиссер такой был, это его известная фраза… Ну, давайте, распутывайте…

ПЕТРОВИЧ. Слышь, нет, ну не помню я. “Не верю!” — помню, остальное — чисто не помню. Че я, не человек-на?! Отдохнуть не могу по-людски?!

МАДЛЕН. Руки затекли. Я отдохну, уважаемый?!

ПЕТРОВИЧ. Так, короче, тема такая. Пока-на я не вспомню, че намутил вчера, никто чисто никуда не уходит! Отдыхаем культурно, ждем Охотоведа! Вкурили тему?! Стасик, веди всех в сауну, чисто там тусаните. А я тут в одного покубатурю…

ВИКА. А может, и вы с нами в сауну?!

ПЕТРОВИЧ. Все, хорош базарить-на!

СТАСИК. Так, жопки в горсть собрали и вперед.

Агитбригада уходит. Петрович пьет.

ПЕТРОВИЧ. Не верю! (Пауза.) В натуре, че к чему! (Пьет.)

2.

Сауна. В предбаннике за столом сидят Петрович и мужчина лет 60-ти. Мужчина скатертью протирает стекла очков. Это Охотовед.

ПЕТРОВИЧ. Охотовед, слушай, ты же мне чисто как старший товарищ, как батя. Скажи, ну вот чем братву приколоть! Чисто так, чтобы они от зависти зачесалась! Нет, реально, давай замутим чисто, чтобы красиво!

ОХОТОВЕД. Есть у меня одна шахматная мысль… Выпьем. (Разливает, гладит рукой правый бок.) Потерпи, моя родная, не серчай, еще немного осталось…

ПЕТРОВИЧ. Ты с кем там?!

ОХОТОВЕД. Да с печенью. Чего-то шалит последнее время. Вот и разговариваю, живая же… Ну, давай…

ПЕТРОВИЧ. Ну, за печень!

Пьют, едят. Курят.

ПЕТРОВИЧ. Ну, давай, напряжемся и захерачим чего-нибудь такое…

ОХОТОВЕД. Помню, у нас в Пушмехе как-то конкурс самодеятельности затеяли… А я староста, мне и думать… Я же всегда по жизни смотрящим был! Ну и вот… Я ночь побухал и придумал. Да, Пушмех — это вам не шарага какая-нибудь! Давай, выпьем еще, и расскажу тебе, чего надо!

ПЕТРОВИЧ. Давай сейчас говори, а то накидаешься опять…

ОХОТОВЕД. Не поймешь. Выпьем. (Разливает, гладит бок.) Не сердись, моя хорошая. Ну, за мозги!

Закусили. Курят.

ОХОТОВЕД. Так вот, я придумал агитбригаду зашарашить, ну, типа тетра такого. У нас в Пушмехе такую мутку до меня никто не мутил. Специализация другая, сам понимаешь — меха, пушнина. А я чисто придумал! Да… И первое место взяли. Вот! А теперь прикинь, че к чему, сообрази… Ничем конкретным, реальным ты не понтанешься, а вот театр — это театр, в натуре! Те-а-тр! Понял мою шахматную мысль?

ПЕТРОВИЧ. А че, в натуре… У кого из братвы чисто свой театр есть?! Да хрен наны! Нету! Ну, ты и голова, Охотовед! Я ж чисто в детдоме тоже играл в одной постанове…

ОХОТОВЕД. Зря я, что ли, три года в Пушмехе отмотал. Помню, буряты один раз нас херачить пришли… Ну и вот…

Петрович его не слышит, он закрыл глаза и видит актовый зал в детдоме… Сцена. На сцене он, Петрович, в шортах и пионерском галстуке поверх рубахи.

ПЕТРОВИЧ. Аркадий Гайдар. Сказка о Мальчише-Кибальчише. Отрывок. “Эй же, вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть, дожидаться, чтоб буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство”? (Открыл глаза.)

ОХОТОВЕД. Вот я тебе и говорю. Мы бурятам чисто так вломили…

ПЕТРОВИЧ. В натуре, театр хочу!

ОХОТОВЕД. И с тех пор буряты нам за водкой бегали…

ПЕТРОВИЧ (вслух). “Как услышали такие слова мальчиши-малыши, как заорут они на все голоса! Кто в дверь выбегает, кто в окно вылезает, кто через плетень скачет. Все хотят идти на подмогу. Лишь один Мальчиш-Плохиш захотел идти в буржуинство…”

ОХОТОВЕД. Это к чему ты тут сейчас?!

ПЕТРОВИЧ. Да в детдоме на конкурсе чтецов читал… Так я тоже артист, в натуре! Забыл только…

ОХОТОВЕД. Был у нас похожий случай в Пушмехе… Один пацан…

ПЕТРОВИЧ. Я помню, ты рассказывал уже… Слушай, театр — это реальный понт! А кто чисто играть будет?! Может, из нашего Дворца кого заказать?!

ОХОТОВЕД. У меня там корешок один есть, кулисы раздвигает, мотали мой первый срок вместе. На днях с ним бухали в ДК, тишина там… На гастролях все.

ПЕТРОВИЧ. В натуре, че за жизнь пошла. Только конкретная тема обрисовалась, и на тебе перо в бочину…

ОХОТОВЕД. Не пыли. Давай выпьем и сообразим. (Разливает, поглаживает бок.) Ты моя драгоценная… За театр!

Пьют. Долго молчат.

ОХОТОВЕД. Есть у меня еще одна мысль шахматная. Знаешь такой анекдот…

ПЕТРОВИЧ. Да знаю я… Давай, за театр лучше перетрем!

ОХОТОВЕД. Не суетись, как фраер! Знаешь, и молодец… Сам с усам, в натуре!

ПЕТРОВИЧ. Ты же мужик, не огорчайся на меня… Давай, трави… Ну, погорячился. Ну, не знаю я твоего анекдота, в натуре! Давай я еще тебе налью!

ОХОТОВЕД. Петька с Чапаем станицу заняли, порубали всех к едрене-фене, сидят, как мы, пьют. Тут Чапай кричит: “Бабу хочу, только чтоб гимназисткой была”. А Петька: “Мы ж порубали всех, где я тебе гимназистку найду?!” Чапай шашкой машет: “Зарублю к едрене-фене матери! Тащи гимназистку…”

ПЕТРОВИЧ. Ну и?! Это ты типа к чему?!

ОХОТОВЕД. Ты слушать будешь или гундеть?! Идет Петька по станице, видит, шмара пьяная сидит… Он к ней: “Типа сыграешь гимназистку?” А она: “Кого я только за свою жизнь не играла”. Петька пообещал ей часы, которые Буденный подарил. Пришли, а там жопа! Чапай на столе, шашка под столом. Петька часы ей отдал, выпил с ней конкретно и вырубился. Она сидит такая, на часы смотрит и говорит: “Мужчины, я чего-то не поняла, меня кто-нибудь иметь будет?! А то ж я в гимназию опаздываю!”.

ПЕТРОВИЧ. Ну?!

ОХОТОВЕД. Не смешно?! А может, девушек легкого поведения?

ПЕТРОВИЧ. Головняков выше крыши, денюха послезавтра, а ты за баб!

ОХОТОВЕД. Не пыли! Не сечешь ты мою шахматную мысль! Сними баб, и они типа артистки у тебя будут… Сечешь?

ПЕТРОВИЧ. Секу. А они че, умеют?!

ОХОТОВЕД. Был у нас один такой тормоз в Пушмехе. Пару раз темную сделали, и прошло у него! Анекдот со смыслом был, не понял, нет?!

ПЕТРОВИЧ. В натуре, чисто дошло! Баб вызвать и мужиков!

ОХОТОВЕД. Ну, это как хочешь уже…

ПЕТРОВИЧ (набирает номер). Нет, реально, театр — это тема! Алле, Стасик-на! Это Петрович! В смысле, какой?! Ты попутал чего-то, Стасик?!

3.

Сауна. Молодые люди сидят особняком, уткнулись в сотовые телефоны. Девушки красятся, пилят ногти, болтают.

ВИКА. Хреново, когда клиент не помнит. Попали мы, прям чую…

МАДЛЕН. Сейчас бухнет и вспомнит!

ВИКА. А ты типа ясновидящая у нас!

МАДЛЕН. Я не первый день в профессии, так что не надо ля-ля!

ВИКА. Ой-ой-ой, какие мы не простые! Ладно… Давайте хоть побазарим… Кто че летом делать будет?

КРИСТЯ. Каникулы себе летом устрою. Денег еще подзаработаю и уеду насовсем от вас.

ВИКА. Ты уж чисто определись, на каникулы или насовсем…

МАДЛЕН. Было бы куда ехать, я бы уехала…

КРИСТЯ. Я лично на “Дом-2” поеду. Давно хочу… Решилась вот. Вчера смотрела и плакала, там один мальчик есть, Степа, хороший… А ему все шалавы какие-то попадаются…

Парни отвлеклись от сотовых, слушают.

МАДЛЕН. А ревела-то че?!

КРИСТЯ. Жалко…

ВИКА. Ой, прям нужна ты там кому!

КРИСТЯ. Хочу, и все… И поеду! Он такой зайчик, я прям теку вся, когда вижу его… А шалавы пользуются тем, что Степа доверчивый! Прям из автомата бы их всех расстреляла и взорвала потом…

ВИКА. И сожгла бы, и пепел бы по ветру!

МАДЛЕН. Суровые будни провинциальной проститутки… А мечты-то какие, “Дом-2”. Я шизею, дорогая редакция!

КРИСТЯ. Я с ним любовь строить буду…

ВИКА. Че?!

КРИСТЯ. Любовь! Разгоню шалав всех и построю. Я уже и стихотворение к кастингу выучила…

ВИКА. Ну, давай, засвети!

МАДЛЕН. Мы вроде как комиссия будем тут… Кастинг на “Дом-2”.

КРИСТЯ. Только вы не смейтесь. Я ж серьезно… А стихи мне подруга школьная в альбоме написала… Называется “Музыкант”. Степа там на “Доме-2” в группе на баяне играет, на гастроли ездит… Только не ржите, а то читать не буду… (Встала, облизала губы, закрыла глаза.)

Подойди — хватит песен — разведи мне колени,

Пусть сливаются в трении влага и тени.

Не люби меня нежно — возьми меня силой…

Глубоко… ещё глубже… чтобы невыносимо…

Ну же резче, певец, не ищи жара в звуке,

Запусти ко мне внутрь театральные руки…

Изогнуться я вся для тебя только рада…

Терзай — разрешаю — а песен не надо!!!

Все дружно ржут.

МАДЛЕН. Не надо песен, в натуре, три вагона! Мне бы твои заботы…

ВИКА. Парни, скажите бабе комплимент, видите же, не в себе!

СЕРЕГА. А шо, красиво… Я бы с ней снялся в кино, если снимать будут…

ЭДИК. А я вот тоже хочу на “Дом-2”. Мне надо, чтобы меня по ящику увидели и в кино позвали.

ВИКА. По ходу дела, ты с нами сначала в кине сыграешь… Прям чую, фигня какая-то нездоровая…

КРИСТЯ. А я все равно со Степой буду. Вот увидите!

КОСТЯ. Я вот думаю, все, ну, ладно, вы, а нас-то на кой заказали?

МАДЛЕН. Не суетись под клиентом! Стасик ушлый, сейчас напоит Петровича, тот и вспомнит все…

ЭДИК. Лучше бы не надо…

СЕРЕГА. А шо еще за Охотовед?!

ВИКА. Кореш Петровича, восемь ходок, три побега… Друган евоный, охотоведом был до тюряги или учился где-то… Прикольный чувак!

МАДЛЕН. Че плетешь?! Охотовед Петровичу, как батя… Петрович еще в детдоме к нему бегал, а он их отрабатываться определял, кого по карманам, кого по хатам. Петрович — форточником был…

КОСТЯ. Попали мы… Быстрей бы уже…

ВИКА. Я вам давно говорю, что прям задницей чую!

МАДЛЕН. Женщина, остыньте! Заманала уже! Колхоз “Светлый путь”! Доярка-передовица, стахановка! Я хренею, дорогая редакция!

ВИКА. Че?!

МАДЛЕН. Хрен во че! Не надо тут театру! Не верю!

КРИСТЯ. Девочки, не тупите! Вы че, ссоритесь?!

ВИКА. Я ее щас мочить буду, в натуре!

МАДЛЕН. Ты так со своим хахалем разговаривай! Со мной не надо так! Я же отвечу!

Вика бросается на Мадлен. Девушки срывают друг с друга парики. Крики, визг, мат. Остальные участники агитбригады пытаются разнять девушек.

4.

Холл. Агитбригада построена перед Петровичем. У Мадлен синяк под одним глазом, у Вики под другим.

ПЕТРОВИЧ. Короче, так. У меня завтра вечером чисто денюха. Пацаны придут, то да сё, все конкретно будет. Хаванина, пойло — этого всего через край, а вот понта хорошего нет. А как реальному пацану без хорошего понта?! Да никак! Мы же напьемся и начнем фраерить друг перед другом. Типа у меня стрип-бар, а у меня казино, а у меня в квартире газ! Мы тут вчера с Охотоведом взвесили все реально, и вот что получается… Чисто по жизни ну всё у всех уже есть, не приколешь за это… А вот так, чтобы не по жизни, чтобы чисто за душу брало, такого нет. Ну, нет чисто такого! И певцов всяких звали, и танцоров, все не в цвет… Короче, я решил театр замутить свой! А?! Не слабо нам?! И постанову братве показать, и ушатать всех! Нормальная тема?! У меня свой театр, в натуре! С живыми актерами! Все же облезут!

Долго смеется. Молчание.

ВИКА. Это че, типа ролевухи будет?!

КРИСТЯ. Да не тупи, сказали же — театр, с живыми…

МАДЛЕН. Уважаемый, а оплата как обычно?!

ПЕТРОВИЧ. За бабло не рубитесь, девоньки, не обижу.

ВИКА . Ну, только если без изврата…

ЭДИК. Это порнотеатр, что ли? Я слышал, что в Москве есть такой, говорят, самый реальный театр там у них.

СТАСИК. Так, тише, девочки, успокоились… Петрович, ну что, всех берете? У вас на сколько человек пьеса, ну в смысле, постанова ваша? Давайте утрясем все, а то мне отъехать по делам нужно…

ПЕТРОВИЧ. Ты не буровь так, Стасик… Я так-то тебя в подельники взять хотел. Ты, надеюсь, не против?! Будешь чисто моим помощником, ты же кончал у нас…

СЕРЕГА. А шо ставить-то будем?

ПЕТРОВИЧ. Вот это правильный пацан. Как зовут?!

СТАСИК. Это Серега…

ПЕТРОВИЧ. Сечешь поляну, Серега… Мы их всех так поставим! Чтобы чисто покраснели все…

КОСТЯ. Надо чтобы смешно было, или как?!

СТАСИК. Это Костя, Костяшка…

ПЕТРОВИЧ. Душевно надо… Чтобы душа сначала развернулась…

МАДЛЕН. А потом свернулась, да, уважаемый?!

СТАСИК. Мы вообще-то про театр тут, вы вникайте уже…

ВИКА. Я за!

КРИСТЯ. Ты сама-то поняла, нет, че сказала?

ПЕТРОВИЧ. Короче, постанова такая будет. До завтра отсюда никто не уходит. Места — завались, как на кладбище… Сауна, бильярд, бар — всё чисто для вас. Но только кого пьяного увижу, не обижайтесь-на, рассержусь! Все, базар окончен, идите шконки делить. Стасик, ты останься, перетрем с тобой.

ВИКА. А я шмотки не взяла, в чем играть-то?

ПЕТРОВИЧ. Не суетись! Так, чисто свободны все…

Агитбригада уходит. Стасик садится на пол напротив Петровича.

ПЕТРОВИЧ. Вот я не знаю чисто какую постанову заделать… Давай, подскажи чего…

СТАСИК. Что-то простое надо, такое, чтобы из детства прям было.

ПЕТРОВИЧ. Вот мы вчера по ходу на этой теме и упились с Охотоведом…

СТАСИК. Может, сказку какую…

ПЕТРОВИЧ. Давай, Стасик, выручай-на… Одно дело чисто делаем. За мной не заржавеет, ты знаешь, не обижу.

СТАСИК. Может, “Красную Шапочку”, эротический вариант… Три женские роли, три мужские, все сходится…

ПЕТРОВИЧ. Шапочку, говоришь?! Не знаю…

СТАСИК. Сейчас с Интернета текст качну, и попробуем…

ПЕТРОВИЧ. Давай-давай, я в этом не секу… Делай че надо, только завтра постанова должна быть!

Стасик уходит, сталкивается на лестнице с Охотоведом.

ПЕТРОВИЧ. Охотовед, ты где, в натуре, бродишь?! У меня тут без тебя мозг вспотел вспоминать… Мы же вчера, оказывается, такую замуту реальную придумали… А я сегодня и не помню ни хрена про театр, про баб… Тут еще Стасик с телками и пацанами…

ОХОТОВЕД. Не пыли, Петрович, я по делу отчаливал! На вот гляди… (Подает Петровичу кипу листов. Берет бутылку, пьет. Принес кресло, сел.) Ну, оценил?!

ПЕТРОВИЧ. Как поставить спектакль за 12 дней с нуля. И че?! Это че за муть?!

ОХОТОВЕД. Это мне в ДК дали, в народном театре. Они летом с пионерами в лагеря ездят и театры там мутят. Вот, взял для тебя, изучай!

ПЕТРОВИЧ. Я, в натуре, твою шахматную мысль не отупляю…

ОХОТОВЕД. Ты накати еще, в башке и посвежеет! Кто спектакль ставить будет?! Пушкин?! Или как его там, Станиславский, вашу маму?! Давай, вникай, в натуре. Сам же решил реально понтануться!

ПЕТРОВИЧ. Я чисто за базар отвечаю… Просто, в натуре, неожиданно… (Читает.) Как за 12 дней сделать спектакль “с нуля”. День первый. Нулевое задание: знакомство. Наш лагерь стоял на берегу озера. Двухэтажный дом: никаких особенных удобств и комфорта. (Кричит.) Стасик, в натуре, давай, веди сюда актеров! Я им чисто лекцию читать буду…

Сауна.

ЭДИК. Что я вам говорил, порнотеатр! Будем, как в Москве! Придется нам этих мадам чпокать. Чур, я самую молоденькую.

СЕРЕГА. А шо, мне она тоже нравится…

КОСТЯ. И мне нравится, чего теперь?! Вот засада, мне через два дня свадьбу вести, а у меня ни сценария, ни костюмов, ни музыки… Попадалово…

ВИКА. Слышь, Кристя, мальчонки по ходу тебя делят! А меня че, никто не хочет? МАДЛЕН. Уймись, звезда, сейчас еще работать придется.

СЕРЕГА. А шо, ты мне тоже нравишься, в теле такая. Есть за шо взять…

ВИКА. А ты бы не говорил, а делал уже… Тем более мне отца надо ребенку… Ты вообще откуда взялся тут?! Ты кто вообще?

СЕРЕГА. Модель я, в агентстве роблю. Там много наших, с Киева в основном. А шо, тело у меня шо надо… Всяко лучше, чем на заводе.

МАДЛЕН. А мне молоденький нравится. Как тебя, сынок? Эдик? Моим будешь… Забудь про Кристю, она неумеха! А я опытная!

ВИКА. Че вы тут губы раскатали. Как Петрович поставит, так и будем стоять… Вот мы попали, в театре же слова еще говорят! Нам че, текст дадут!

МАДЛЕН. Тебе не надо, стонешь, извиваешься, и зашибись.

КРИСТЯ. Я уйти хочу. Прямо сейчас. Я не могу больше изменять Степе…

ЭДИК. А со мной хочешь?! А потом вместе на “Дом-2”. Будем там друг друга поддерживать. Ты мне нравишься вроде… А я тебе как?! Чувствуешь чего-нибудь от меня?

КРИСТЯ. Ну, я не знаю пока… Нормально вроде. Так-то мы с тобой можем как пара прийти на проект… Так даже лучше…

ВИКА. Так, короче, давайте договоримся. На групповуху не соглашаемся, хорошо?! Я сегодня выходной себе хотела устроить…

СЕРЕГА. А шо групповуха?! Нормально, я вот не пробовал еще…

МАДЛЕН. А я тогда с кем? Вика с “шо”, Кристя с “Дом-2”. Зашибись, земная жись! Тогда ты со мной будешь. Как тебя?

КОСТЯ. Костяшка…

МАДЛЕН. Ну и зашибись, Костяшка… Ты, говоришь, свадьбы ведешь?! Возьми меня, я и стриптиз, и приват могу.

6.

Холл. Агитбригада расселась на полу. Все откровенно скучают. Охотовед дремлет в кресле. Стасик прогуливается позади Петровича и Охотоведа.

ПЕТРОВИЧ. Как только дети обустроились, их всех собрали в холле, чтобы объявить правила лагеря. (Пауза.) В натуре, как у нас… Легко себе представить, что такое дети, только что приехавшие в лагерь: они же первый раз вышли в люди! На них смотрят, они других рассматривают. Все в ожидании, волнении. Кто-то уже успел в кого-то влюбиться, кто-то с кем-то поссориться. И вот они собрались: кто на полу, кто на табуретках сидит, кто стоит — одним словом, в хорошей такой тесноте.

ВИКА. Это вы че такое читаете, Петрович?! Это нам типа учить надо?!

КРИСТЯ. Ты че тупишь?! Скажут учить, будем учить…

МАДЛЕН. Что дальше, уважаемый?

СТАСИК. Девочки, вы как разговариваете?! Это что за хендехох, а?! У нас театр или бордель?!

ОХОТОВЕД. Помню, у нас в Пушмехе был один случай похожий…

ПЕТРОВИЧ. Подожди, Охотовед. Так-то она права, муть какая-то… Вот смотри… (Читает.) Наконец предоставили слово и мне как художественному руководителю смены. Я начала так: “Ведь многие из нас действительно еще не знают друг друга. Ну, так давайте знакомиться. Но не просто: вот я такая-то, и вы меня будьте добры слушаться. А по-театральному”. (Пауза.) Муть голубая! Хорошо, Охотовед, я знаю, ты старался. Ладно, читаю дальше, в натуре… “Вот я неизвестно кто, и вы неизвестно кто. Вот мы и начнем сейчас догадываться. Меня, например, зовут — тут я выдержала паузу, — имя мое такое же, как у Пушкина, отчество — по имени основателя северной столицы, а фамилия очень легкая — как у автора “Конька-Горбунка”. (Откладывает листы.) Про Горбунка — это уже перебор, в натуре… Давай без этого… А смешно, у нее отчество, как у меня!

Долгое молчание. Все смотрят на Петровича.

СЕРЕГА. А шо играть-то будем?

СТАСИК. Вы позволите, Петрович? Девочки, собрались все… Будем играть “Красную Шапочку”.

ЭДИК. Ну, что я говорил?! Порнотеатр…

КОСТЯ. Мне без разницы, только бы побыстрее…

ПЕТРОВИЧ. Я чисто не понял?! Типа как быстрее?! Вы не отупили еще, что вы тут до конца? Пока постанову мне не отбарабаните, хрен кто выйдет отсюда!

ВИКА. Так типа че, давайте роли уже, и погнали!

СТАСИК. Так. Ты, Вика, будешь бабушкой. Да, Петрович?!

ВИКА. С фига ли бабушкой? Мадлен старше меня, пусть вот она и будет! Я же не говорю, что Шапочкой хочу! Бабкой — вот вам!

МАДЛЕН. Ты когда себя в зеркало видела?! Я вот знаю, как себя в форме держать!

ПЕТРОВИЧ. А че у них в театрах всегда такие терки?!

СТАСИК. Девочки, я вас предупреждаю последний раз! Следите за базаром, за речью то есть! А лучше язычки в попки засунули и слушаем режиссера, то есть вас, Петрович. У нас времени мало!

ПЕТРОВИЧ. Это чисто я сейчас режиссер, типа по-ихнему? Прикольно! Как кликуха какая, да, Охотовед?! Режиссер!

КРИСТЯ. Я могу бабушку играть. Мне все равно…

ЭДИК. А я слышал, что в Москве сейчас модно, когда женские роли мужчины играют, и наоборот!

ПЕТРОВИЧ. А мы че, типа в Москве? Ты чисто кто такой умный?!

СТАСИК. Это Эдик…

ОХОТОВЕД. Не пыли, Эдик, не надо…

ПЕТРОВИЧ. Короче, баб пусть бабы играют, а мужиков — мужики. Давай, Стасик, рули…

Стасик садится рядом с Петровичем на пол.

СТАСИК. Так, девочки, собрались. Я сейчас читаю текст вслух, потом раздаю роли. И тихо мне тут… (Читает.) “Жила-была в одной деревне маленькая девочка, такая хорошенькая, что лучше ее и на свете не было. Мать любила ее без памяти, а бабушка еще больше. Ко дню рождения подарила ей бабушка красную шапочку. С тех пор девочка всюду ходила в своей новой, нарядной красной шапочке. Соседи так про нее и говорили: “Вот Красная Шапочка идет!”

Под монотонное чтение Стасика сначала Петрович, а потом и вся агитбригада закрывают глаза.

Петрович идет по красивому зданию с колоннами и мраморными лестницами. На Петровиче сюртук. Под ногами паркет. Петрович торопится, на бегу курит папироску. Небольшой холл. Петрович вбегает в него и видит двух солидных мужчин, которые что-то оживленно обсуждают и смеются. Петровичу стыдно, что он курит в таком красивом месте. Он украдкой кидает папироску на паркет и тушит ее ногой. Мужчина видит это и укоризненно качает головой.

МУЖЧИНА. Молодой человек, будьте добры, подойдите. (Пауза.) Вы отдаете себе отчет, где вы находитесь?! Это же театр — храм искусств! А вы! В присутствии двух светил русского театра, Станиславского и Немировича-Данченко, тушите окурки о паркет! Извольте поднять папироску и выбросить ее в урну!

Петрович смущенно поднимает окурок, бросает его в урну. Мужчины провожают его укоризненными взглядами. Петрович заходит за угол, подслушивает разговор.

МУЖЧИНА. Так вот, Костя, в общем, беру я ее за жопу…

Кристя и Эдик, держась за руки, входят в ворота. Над воротами надпись “Дом вечный. Построй свою любовь”. Со всех сторон на них направлены объективы телекамер. Звучит какая-то красивая музыка. Красивые парни и девушки стоят вдоль дорожки и аплодируют Кристе и Эдику, бросают цветы к ногам. В конце дорожки кресло-трон, на нем восседает женщина в маске лошади. Кристя и Эдик подходят к ней, встают на колени. Хором произносят текст.

Кристя и Эдик. Мы, вновь пришедшие на проект, в присутствии наших товарищей торжественно клянемся… Строить любовь, как завещала нам великая женщина-лошадь. Делить радости и горести, постель и продукты с ближним своим. Жить по законам проекта. Жить ради проекта. Гордо нести по жизни звание строитель Любви! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

Женщина-лошадь выдает Кристе и Эдику микрофоны-петлички. Кристя и Эдик целуются. Тут все аплодируют, аплодируют.

Охотовед видит Стасика, который сидит на полу и читает вслух.

СТАСИК. Не успела Красная Шапочка еще и до мельницы дойти, а Волк уже прискакал к бабушкиному домику и стучится в дверь: тук-тук!
Охотовед почему-то видит в Стасике бурята и грозно спрашивает.

ОХОТОВЕД. Кто там?!

Стасик отвечает ему тоненьким голосом с нерусским акцентом.

СТАСИК. Это я, внучка ваша, Красная Шапочка, я к вам в гости пришла, пирожок принесла и горшочек масла.

ОХОТОВЕД. Не гони, в натуре! Ты бурят! Мало мы вас в Пушмехе мочили, сейчас снова огребешь! Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется.
Входит Стасик, на нем бурятская шапка, смотрит по сторонам. Из-за двери выходит Охотовед и бьет Стасика по голове табуретом, смеется.

Мадлен видит себя в дорогом вечернем платье, в драгоценностях и мехах. Вечер Трудовой Славы. Мадлен выходит на пенсию и по этому поводу устраивает прием. В огромной сауне куча гостей. Это бывшие клиенты, коллеги и VIP-персоны. Над импровизированной сценой огромный баннер с надписью: “Я отдала себя всю…” К Мадлен то и дело подводят молоденьких девушек, чтобы представить. Мадлен произносит одну и ту же фразу: “Что я могу тебе сказать, детка, свою работу нужно делать с бесконечной самоотдачей! Любите ли вы профессию так, как люблю ее я?!” Звучит торжественная музыка, входит Петрович. За Петровичем семенит Вика в наряде дешевой уличной проститутки. Она несет на вытянутых руках орден на ленте. Петрович целует Мадлен руку, говорит речь.

ПЕТРОВИЧ. Ну, я чисто-на, как губернатор города не мог на пропустить такое событие, в натуре. Красиво говорить не умею-на… Поэтому, Мадлен, чисто прими в знак уважухи за свой труд, в натуре, этот типа орден “За заслуги перед профессией первой степени”. Вика-на, ты где там гасишься?! Не мельтеши, подай-на орден!

Вика подает Петровичу орден, кланяется и пятится к гостям. Охрана выводит ее из зала. Петрович прикрепляет Мадлен на грудь орден. Мадлен плачет. Зал аплодирует.

СТАСИК. Но, по счастью, в это самое время проходили мимо домика дровосеки с топорами на плечах. Услышали они шум, вбежали в домик и убили Волка. А потом распороли ему брюхо, и оттуда вышла Красная Шапочка, а за ней и бабушка — обе целые и невредимые. (Пауза.) Ну вот, собственно, и все…

Агитбригада, Петрович и Охотовед возвращаются в реальность, тупо смотрят на Стасика.

ВИКА. Хоть убейте, бабку играть не стану… Даже у мамки слов больше… А у бабки одна фраза: “Кто там?” Трое из Простоквашино. Кто там? Кто там? Кто там?

МАДЛЕН. Да достала ты уже, в натуре! Простите, режиссер, сорвалось! Можно без базара, в смысле без текста всякого, так сыграть, что офигеют все!

ВИКА. Вот и играй!

МАДЛЕН. Да легко!

СЕРЕГА. А шо, нормально, если слов нет! Можно я охотником буду?

СТАСИК. Позвольте, Петрович?! Так, тихо, девочки! Я, как помощник режиссера, все уже распределил. Мадлен — бабушка, Вика — мама, Кристя — Шапочка. Эдик — волк. Серега и Костяшка — охотники. Возражения не принимаются. Сейчас я вам даю текст, и у кого он есть, учим. У кого нет, вживаемся в образ. Просто хендехох какой-то! Как будто снова в родном культпросветучилище побывал. Вопросы есть у кого-нибудь?

ВИКА. А в чем фишка-то? Типа по ходу пьесы секс еще будет?!

МАДЛЕН. Как уважаемый режиссер Петрович решит, так и будет. Не гунди не по делу!

ОХОТОВЕД. Помню, как-то у нас в Пушмехе…

ПЕТРОВИЧ. Подожди, Охотовед. Так, я не понял?! Вам че мой помощник сказал?! Быстро учить и вживаться метнулись! Час вам на все! Стасик, ты чисто проконтролируй, чтобы у них все реально было…Типа, репетиция и все такое… Ну, ты знаешь…

СТАСИК. Так, девочки, пошли за мной в сауну…

Агитбригада уходит. Петрович наливает себе и Охотоведу. Молча выпивают, курят.

ОХОТОВЕД. Играет?

ПЕТРОВИЧ. Кто?!

ОХОТОВЕД. Очко, говорю, играет?!

ПЕТРОВИЧ. Ну есть такая тема… Может, ну его на, театр этот?!

ОХОТОВЕД. Не пыли! Ты же вчера уже братве растрещал, что у тебя такая приколюха будет! Не помнишь?

ПЕТРОВИЧ. Че, в натуре? Не помню… Вот я баклан! Надо же так, а?!

ОХОТОВЕД. Так что, давай, накатим еще и чисто успокоимся … Надо еще придумать, где типа сцену устроить…

ПЕТРОВИЧ. Пойдем, поглядим…

7.

Сауна. Вика, Эдик и Кристя сидят рядом, в руках тексты. Серега и Костя уткнулись в телефоны. Стасик говорит по сотовому.

СТАСИК. Я же вам объясняю, девочки на вызове. Да, их выкупили на сутки. Что? Я не могу вам сказать имя клиента. Позвоните на фирму, у нас много девочек… Я понимаю, что вы хотите именно этих, но ничем не могу вам помочь. Повторяю еще раз, при всем моем уважении к вам, не могу. Что? Слышно плохо. Ничего не слышу… Связь плохая… (Отключает.) Просто кино и немцы! Хендехох! Пипец! Аут! Мне еще терок с бандюками из-за вас не хватало. Хромой вас требует! Говорит, приеду сейчас… Угрожает еще, писька такая!

Молчание. Вика громко читает.

ВИКА. Сходи-ка ты, Красная Шапочка, типа к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она.

КРИСТЯ. А за автора кто будет?! Может, ты, Стасик?!

СТАСИК. Я чувствую, я скоро за такого автора буду… Надо Петровичу сказать, пусть сам с Хромым разруливает… Просто кабздец какой-то! Мадлен, ты за старшую… (Уходит.)

КОСТЯ. Может, рванем отсюда, пока не поздно еще?!

ЭДИК. Ага, потом найдут и ногами в тазик с цементом…

МАДЛЕН. Чего раскудахтались? Обычные будни провинциального сутенера. Стасику на дню раз десять так звонят и чего?! У Петровича, как на кладбище, тихо и спокойно!

ВИКА. А я вот нарывалась на Хромого… Мало удовольствия.

МАДЛЕН. Так, учим текст, короче… Давайте, я за Стасика прочитаю. Где там у вас?! (Ей протягивают листы, она долго смотрит, читает медленно.) Как-то раз испекла мама пирожок и сказала дочке… (Пауза.) Ну…

КРИСТЯ. Вика, че тупишь?! Твоя речь…

ВИКА. Да где?!

КРИСТЯ. Да тут же!

ВИКА. А, вот… Сходи-ка ты, Красная Шапочка, к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она.

МАДЛЕН. Собралась Красная Шапочка и пошла к бабушке в другую деревню. Идет она лесом, а навстречу ей — серый Волк. Очень захотелось ему съесть Красную Шапочку, да только он не посмел — где-то близко стучали топорами дровосеки. Облизнулся Волк и спрашивает девочку… (Пауза.) Волк, не спим, твою маму…

ЭДИК. Куда ты идешь, Красная Шапочка?

МАДЛЕН. А Красная Шапочка еще не знала, как это опасно — останавливаться в лесу и разговаривать с волками.

ВИКА. Смешно. Прямо про нас, бабы.

МАДЛЕН. Поздоровалась она с Волком и говорит…

КРИСТЯ. Иду к бабушке и несу ей вот этот пирожок и горшочек масла.

ЭДИК. А далеко ли живет твоя бабушка?

КРИСТЯ. Довольно далеко, вон в той деревне, за мельницей, в первом домике с краю.

ВИКА. Ну и дуры же мы, в натуре, бабы! Вот сказка же, а с каким, типа, смыслом написана!

ЭДИК. Ладно, я тоже хочу проведать твою бабушку. Я по этой дороге пойду, а ты ступай по той. Посмотрим, кто из нас раньше придет.

МАДЛЕН. Сказал это Волк и побежал что было духу по самой короткой дорожке. А Красная Шапочка пошла по самой длинной дороге. Шла она не торопясь, по пути то и дело останавливалась, рвала цветы и собирала в букеты.

ВИКА. И всегда нас обманывают…

МАДЛЕН. Ты уже забодала! Ты еще слезу пусти!

ВИКА. И пущу! Я, может, вот сейчас только все поняла! А че, скажи еще, что не бывает так… Живешь себе, работаешь… И тут, хренак тебя из-за угла мысль умная по башке! А как ты живешь, Вика?! Чем ты занимаешься?! Зачем?!

КРИСТЯ. Точно! Вот я Степу когда увидела там, и подумала… Зачем я изменяю ему?! Я же должна чистой к нему прийти, невинной почти!

МАДЛЕН. Пионерский лагерь “Нюни”! Эй, пионерия, чего разошлись, а?! Почти невинные они!

СЕРЕГА. А шо, охотники-то скоро там появятся?!

ВИКА. Да отвали ты!

ЭДИК. А мне нравится, красиво Кристя говорит, и Вика нормально…

КОСТЯ. Да при чем тут это?! Я вот думаю все, а как мы тебе живот вспарывать будем, чтобы их освободить?! Танец, что ли, какой придумать?!

МАДЛЕН. Ага, танец. Ансамбль песни и пляски, дорогая редакция…

ВИКА. А я еще над гороскопами смеялась… А у меня про сегодня так и написано. Вы задумаетесь о смысле жизни… Вот тебе и Павел Глоба…

КОСТЯ. Давайте дальше, до конца дойдем уже…

МАДЛЕН. Не успела она еще и до мельницы дойти, а Волк уже прискакал к бабушкиному домику и стучится в дверь… Кто там?!

В доме гаснет свет. Долгое молчание.

ВИКА. Вот тебе и Глоба…

Серега видит такую картину. Он с обнаженным торсом, повязывает на голову красную ленту, берет в руки пулемет и идет в темноту. Он — Рембо, он должен спасти беззащитных девушек и двух молодых людей. Он выходит в холл, замирает. Он знает, что в этом холле, как в лесах Вьетнама, кругом опасность… И только он, модель Серега-Рембо, может остановить зло! Он начинает поливать из пулемета во все стороны. При этом кричит: “Шо, падлы, не бачили, шо я Рембо!” Поет какую-то украинскую песню и стреляет, стреляет, стреляет…

8.

Следующий вечер. Та же сауна. Вход в бильярдный зал завешен блестящей тканью, что-то вроде кулис. Громко звучит какая-то блатная песня. Перед сценой за столиками в плетеных креслах расселись братки… Они только что попарились в сауне, сидят в простынях. Имен у них нет, все похожи друг на друга. Пьют, едят, курят, разговаривают.

Из-за кулис выходит Петрович, на нем костюм, галстук. Музыка обрывается.

ПЕТРОВИЧ. Добрый вечер, братва… Я вас собрал, чтоб вы у меня дома чисто отдохнули в праздник мой. Простите, в горле пересохло, волнуюсь типа… Жаль, что не все собрались. Многие ушли от нас в мир иной — Шуруп, Кастет, Чирик, Дятел… Да всех не упомнишь. Еще вот и Хромой вчера в больничку попал, говорит, хулиганы избили. Главное — жив, а с хулиганами разберемся! А теперь театр! Чисто мой, братва, театр! Постанова “Красная Шапочка”.

Братки свистят, улюлюкают. Петрович садится в зал. Занавес раздвигается. Затемнение в зале. На сцене появляется Стасик, одет как рэпер или сутенер из черного квартала. Звучит рэперский бит.

СТАСИК. Жила-была в одной деревне маленькая девочка, такая хорошенькая, что лучше ее и на свете не было. Мать любила ее без памяти, а бабушка еще больше.

Один браток кидает в Стасика колбасой.

БРАТОК. Чисто это же Стасик! Стасян, в натуре! Привет, чушкан!

СТАСИК. Ко дню рождения подарила ей бабушка красную шапочку. С тех пор девочка всюду ходила в своей новой, нарядной красной шапочке. Соседи так про нее и говорили: “Вот Красная Шапочка идет!”

На сцене появляется Кристя в красном пеньюаре, красных чулках. На голове повязана красная бандана. Кристя кланяется в пояс браткам.

БРАТОК. Бля буду, это же Кристя! Кристя, ты супер! Не, в натуре, актриса! Иди сюда, телочка, я тебя приласкаю-на!

Вслед за Кристей на сцену выходит Вика в наряде уличной проститутки, с сигаретой. В руках плетеная корзинка.

БРАТОК. Вот тебе на, Вика. Вика, Вика оторви-ка! Привет! Че, не узнаешь меня?! Ты че с корзинкой?! Иди, поиграем с тобой!

ВИКА (посылает братку воздушный поцелуй). Сходи-ка ты, Красная Шапочка, к бабушке, снеси ей этот пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она

БРАТОК. К нам иди! Мы тоже пирожков хотим!

СТАСИК.   Собралась Красная Шапочка и пошла к бабушке в другую деревню. Идет она лесом, а навстречу ей — серый Волк.

На сцене появляется Эдик в набедренной повязке и парике. Изображает культуриста на конкурсе. Подходит к Кристе, обнимает ее за талию.

БРАТОК. А это че за мудло тут нарисовалось, хрен сотрешь?! Ты кто, задохлик?! Ты че к ней жмешься, в натуре?! Ты меня слышишь, нет?!

СТАСИК. Очень захотелось ему съесть Красную Шапочку, да только он не посмел — где-то близко стучали топорами дровосеки. Облизнулся Волк и спрашивает девочку…

БРАТОК. Да он еще и педофил, в натуре?! Ты знаешь, что я с такими на зоне делал?!

ЭДИК. Куда ты идешь, Красная Шапочка?

СТАСИК. А Красная Шапочка еще не знала, как это опасно — останавливаться в лесу и разговаривать с волками. Поздоровалась она с Волком и говорит…

КРИСТЯ. Иду к бабушке и несу ей вот этот пирожок и горшочек масла.

БРАТОК. Че ты с ним базаришь?! Давай его сюда, к нам!

ЭДИК (обнимая Кристю сильнее). А далеко ли живет твоя бабушка?!

БРАТОК. Ты, че не всосал, в натуре, это моя телка!

Браток встал, идет на сцену. Кристя и Стасик пятятся. Браток с ходу бьет Эдика в живот. Начинается потасовка. На сцену выбегают актеры и актрисы, другие братки, Петрович. Начинается драка. Охотовед стреляет из ружья в потолок. Немая сцена.

9.

Холл того же дома. В холле агитбригада, Петрович, Охотовед, Стасик. Все задумчиво молчат, пьют, курят.

СЕРЕГА. А шо, я сильно приложил этого, который Эдика бил?

СТАСИК. Да неслабо! Там кровища из носа так хлынула, прям хендехох…

КОСТЯ. Теперь точно в Москву надо валить, давно собирался… Тут жизни нам уже не будет…

ПЕТРОВИЧ. Никто не тронет, в натуре, я тебе говорю! Шавки они все… Сам же видел, как разбежались, когда Охотовед в потолок с ружья саданул! Не бойтесь, со мной не тронут…

ВИКА. Да уж, не тронут…

МАДЛЕН. Петрович знает, что говорит… Да, уважаемый?

КРИСТЯ. А я тоже уеду. Эдик, ты со мной?

ЭДИК. Поехали… Чего тут ловить…

ОХОТОВЕД. Петрович, ты чего загрустил?! Сам же мне плачешься каждую пьянку, что все достало тебя! Терки, разборки, братва! Шелуха это все! Че у тебя, чиста бабла мало?! Деньги — мусор!

ПЕТРОВИЧ. Да не из-за этого я! Просто праздник чисто испортили! Да, кстати, Охотовед, дойди до сейфа, надо с ребятами рассчитаться. У меня чего-то ноги не идут.

СЕРЕГА. А шо, знатная драка получилась, как на нормальной свадьбе…

ВИКА. Да уж… Вот тебе и гороскоп. В натуре, Паша Глоба…

МАДЛЕН. Петрович, а у тебя нового праздника не намечается?! А то мы с парнями не успели сыграть, обидно… Нет, я за себя сейчас говорю… Короче, мне понравилось… Что-то в этом есть…

ПЕТРОВИЧ. Как в анекдоте, кого я только за свою жизнь не играла…

ВИКА. Это вы про че, Петрович?!

КРИСТЯ. Че тупишь-то, про театр, ясно-понятно!

Появляется Охотовед с двумя пачками денег, отдает Петровичу.

ПЕТРОВИЧ. Ну, налетай, чисто! Зарплата! Кому в рублях, кому в баксах?!

Агитбригада выстраивается в очередь. Петрович отсчитывает деньги, жмет руку каждому, улыбается. Охотовед роется в листках, читает вслух. Те, кто получил зарплату, рассаживаются по местам, пересчитывают деньги, улыбаются.

ОХОТОВЕД. После конца смены мы все, кто связан с театром профессионально, долго не могли в себя прийти: вспоминали и то, и это, и как тот сыграл, и как этот песенку спел… Мы столкнулись с морем, с бурей детского творчества, с их энтузиазмом, с чистыми глазами, с их детской правдой — как будто нахлебались воздуха, озона! Ведь не кривлячные дети-то были! Со всей своей детской достоверностью играли цыпленка, лисенка, ежика… Детского творчества было больше, чем обычного режиссерского. Мы были в полном удовольствии от детей и готовы были благодарить их всю оставшуюся жизнь. Первый вывод — дети талантливы чрезвычайно. И, действительно, со всеми детьми, без исключения, можно заниматься театром.

Под этот текст все, включая Охотоведа, впадают в некий транс и видят свои картинки.

Серега с Костей снимают квартиру в Москве. Ходят на кастинги, подрабатывают в массовках. Серега танцует в стриптиз-клубе, народ дал ему кличку — Тарзан.

Эдик и Кристя — самые рейтинговые участники культового телепроекта “Дом вечный”. Степу выгнали на голосовании до прихода Кристи, поэтому она строит любовь с Эдиком.

Вика по Интернету вышла замуж за американца и уехала в Штаты.

Мадлен открыла свою школу гейш. Передает свой бесценный опыт.

Петрович в кабинете в кресле начальника. На стенах фотографии театральных деятелей и писателей. Петрович листает географический атлас мира. Входит Охотовед, улыбается.

ПЕТРОВИЧ. Где вы пропадали Иван Алексеевич? Я вас жду-жду… Думаю, пора нам уже и на гастроли выехать… Вот, листаю атлас мира, думаю, куда. У вас есть соображения на этот счет?

ОХОТОВЕД. Вы слышали, Василий Петрович, как зал реагирует?! Просто чудо! Такая органика! Особенно в том месте, где про бурятов! Я же вам говорил, что пойдет пьеса моя?! А вы спорили, говорили, что про Пушмех не интересно современному зрителю будет! А ему интересно! Живой нынче зритель!

В кабинет входит Стасик. Он в костюме-тройке. Петрович встает, освобождает кресло. Стасик садится, закуривает.

СТАСИК. А вы что, господа, на поклон не собираетесь? Надо пойти, пусть зритель видит виновников торжества!

ПЕТРОВИЧ. Станислав Сергеевич, как у нас с кассой? Мы тут с Иван Алексеевичем думаем на гастроли поехать, пора…

СТАСИК. Все замечательно, Василий Петрович, только с буфета сегодня половина выручки! Помните, я настаивал, что кроме коньяку еще и водочку закупить надо?! Так я оказался прав! Идет народ! Потоком идут! И бутерброды с селедочкой не подвели. Так что с кассой все хорошо, не волнуйтесь. Повезло вам с директором!

ОХОТОВЕД. Да уж! Такого директора еще поискать… (Достает из кармана пиджака фляжку, пьет, протягивает Петровичу.)

ПЕТРОВИЧ. Станислав Сергеевич, пригубите, добрый коньяк, армянский…

СТАСИК. Благодарю вас, мне еще финансовый отчет надо доделать… Вы не опоздаете на поклон?

ПЕТРОВИЧ. И правда, Иван Алексеевич, пора уже, идемте. Всего доброго Станислав Сергеевич, а насчет гастролей, я попрошу вас, подумайте…

СТАСИК. Всего доброго, господа…

Петрович и Охотовед уходят. Стасик кладет ноги на стол, достает из бара пиво, пьет из бутылки.

Петрович и Охотовед вместе с актерами, взявшись за руки, выходят на поклон. Зрители не отпускают, вызывают на бис. Еще и еще. Аплодируют.

Конец

 


Яндекс.Метрика