анна бабанова

Открыть уста в пользу безгласных

Открыть уста в пользу безгласных

Капитолина Кокшенева
О московских гастролях Норильского Заполярного театра драмы

Через сорок лет, после репертуарных гастролей 1979 года, Норильский Заполярный театр драмы имени Вл. Маяковского побывал в Москве. Они привезли четыре спектакля «Жди меня… и я вернусь» В. Зуева, «Сны белой земли» Е. Ибрагимова, «Рикки-Тикки-Тави» по Р. Киплингу и российскую премьеру мирового бестселлера «Папа» Ф. Зеллера. Сняться с места и «взять в полон» московских зрителей (а зрительный зал пылал сочувствием и волнением) им помогли программа «Большие гастроли» МК РФ и ГМК «Норильский никель». Я буду говорить только о «взрослых» спектаклях, хотя настоящий успех сопровождал театр все три дня, за которые они успели показать четыре спектакля.

Анна на сцене

1.jpgВ 2013 году Анна Бабанова (на фото) приехала в Норильск, став главным режиссером самого строгого театра страны. Тут что ни слово в самом имени, то тащит за собой серьезный исторический груз. Мало того, что Норильский, так еще и на краю земли – Заполярный. Мало того, что Заполярный, так еще и имени Маяковского. Имени поэта из мира коммунистической пропаганды, «пришпиленного» навсегда к театру, рожденному в лагерях Таймырского полуострова. Чувствуете, с какой биографией театра надо было справиться, сделав ее лично-понятной?!

Норильск на Таймыре давно стал местом, где человек испытывает себя. Будь ты хоть первооткрывателем Севера, хоть режиссером Заполярного театра, – театра, который старше города более чем на десять лет. Театра, датой рождение которого стал «год мужества» – 1941-й, растянувшийся на пять лет.

А перед тем, как согласиться на Норильск, Анна Бабанова «стянула» своими спектаклями, будто жемчужным ожерельем, театральное пространство России – от Сахалина до Калининграда. Обаятельная, довольно сдержанная, совсем не растратившая себя на «удобства» и «светскость», – она умеет не просто руководить театром, но жить им, жить в нём, не боясь приглашать в театр и других режиссеров-коллег. В общем, «собака на сене» или «Анна на шее» – это не про неё.

Её режиссерский стиль я бы тоже назвала «северным» – никаких, слишком обнаруживающих себя «авторских» режиссерских сентенций, демонстративно вложенных в актера. А между тем спектакли, о которых пойдет речь, наполнены ответственными (страдательными) смыслами. Никакого стремления укрыться в модной стилистике «тоски и скуки», для демонстрации которых как правило рвут человека на части (руки, ноги, голова, и прочие, нижепоясные атрибуты тела – как «утешительные призы» для сытого современника), а душа и сама отлетает… Никакого пафоса, усиленного агрессией антиколлективизма или омытого чистой «правозащитной слезой» «ужаса о 37-м годе».

Историю нужно уметь правильно пережить. И она это умеет.

«Самая театральная зона мира», какой стал Норильлаг, представленный в спектакле «Жди меня… и я вернусь», не оскорбляет примитивностью режиссерской трактовки.

А ведь так просто было бы спектакль о создании театра в Норильлаге силами заключенных поместить в низкий, мстительный социальный регистр (уж столичная публика точно к этому приучена)! Анна этого не сделала. Её режиссерский северный стиль ясен, сдержан, насыщен творческим достоинством и пониманием того, что такое боль.

Полярная ночь и полярный день – это как белый и черный хлеб. Всё. Больше не надо никаких искусственных «тысячи» сортов и вкусов. Чем меньше света – тем ярче спектакли. Чем меньше тепла на Таймыре – тем больше человечности в Заполярном театре. То движение чувства и мысли, которое совершают актеры в её спектаклях, по-настоящему творчески свободно. Но свобода эта пушкинская, «тайная», «святая».

«Открыть уста в пользу безгласных» как раз и значит создавать «театр с властью». Анна на сцене Заполярного театра и Анна вне его сцены строит такой театр. С властью слова, властью сценического художественного языка, чтобы люди, пришедшие в такой театр, собирали его сокровища в сердце своем. Зачем? Да затем, чтобы потом, в минуту злую или радостную, извлекать их оттуда и снова питаться их силой смысла, переживанием их образа.

Умирает свет…

Главные слова каждого из нас – «мама» и «папа» – стали у современного французского драматурга Флориана Зеллера названиями пьес. Драма «Папа» впервые в России поставлена Анной Бабановой на норильской сцене.

Вопрос «легко ли быть молодым?» звучит довольно часто, и современная культура дает на него разные ответы: от бодряще-уверенного «легко им, нынешним», до пессимистичного – «невыносимо трудно». Вопрос «Легко ли быть стариком?» задается крайне редко, и тут скорее уж вспоминается плотоядность папеньки Карамазова, чем смерть Ивана Ильича Льва Толстого. Наша цивилизация, где о катастрофах и убийствах сообщают ежедневно сотни СМИ, не любит говорить о смерти и старости в нравственном пространстве, как это сделали в Норильске. К старости мы движемся на ощупь – что-то помним про её «ясную мудрость», про «смирение». И понимаем, с горечью понимаем, что такие слова, как «милость к старым», для многих наших современников закрыты, наглухо запечатаны.

Дилан Томас (англо-валлийский поэт, 1914–1953) в стихах, посвященных умирающему отцу, дерзко призывал:

Не уходи смиренно в добрый путь,

Пусть старость будет месть и гром и шквал;

Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.

Анна Бабанова – режиссер спектакля «Папа», художник-сценограф Олег Головко, Александр Рязанцев (партитура света), Константин Мишин (пластика) не дерзнули призывать героя спектакля к имморальному бунту. Умирает, истончается в нём жизнь. Умирает сознание. Ненадежна, зыбка память.

Они создали хрупкий и легкий сценический мир.

Именно изящность декорации, светлый колорит всего, что есть на сцене (стены-панели, мебель, современный холодный дизайн) делают спектакль пронзительно-прощальным (а ведь так легко было показать всю «силу деменции», всю физиологию упадка, разложения телесного – многие именно так бы и сделали).

Творческая команда спектакля «Папа» как раз счастливо избежала всяческой навязчивой физиологичности, отвлекающей от внутреннего сюжета спектакля.

Все, что зритель видит на сцене – это не объективная реальность. Так видит мир тот, кто медленно с ним расстается.

Светлые, легко и бесшумно передвигающие панели (то сужающие, то расширяющие пространство) отражают то, что происходит с сознанием героя, 80-летнего Андре. Сценография спектакля – это буквально пространство его памяти. Это он таким запомнил свой дом – со всем разнообразием мебели и комнат, предметов и уклада жизни. От начала спектакля к его финалу мы видим, как постепенно пустеет его память и вслед за этим преображается сценическое пространство. Исчезает мир вещей и звуков (точна мерцающая музыкальная партитура спектакля). Вот не стало кресла, «кто-то» поменял местами мебель; нет одной комнаты, потом на сцене уже нет мебели на кухне (потом самой кухни вместе со столовой). Было много комнат – осталась одна… с больничной кроватью на колесиках. Правое стало левым. Различимое – туманным. Все внешнее – только театральные эффекты человеческого «я». «Я», движущегося в сторону одиночества и печали, освобождающегося от ненужного как неважного. И только свет – ровный и вечный – объединяет мир в единое пространство (световая партитура спектакля буквально создает атмосферу увядания, прощания, унылой поры, но не безнадежности и конечности).

фото 1 СЦена из спектакля Папа 5.jpgВместо накопления памяти (через вещи, природу, людей) в угасающем сознании происходит избавление от них. Слова и вещи начинают жить вне привычных законов: врач или медбрат воспринимается Стариком как муж сестры, а больничная палата – своим домом, который хотят отобрать. Единственной реальностью становится мир иллюзорный (и только часы, которые Андре все время теряет и находит, занимают прочное место в оставшемся резерве его памяти). Преображение сценического пространства как освобождение от земного вещного мира поддерживается в спектакле всеми актерами, задача которых играть так, как видит их главный герой (отсюда постоянно меняющаяся пластика – то как в замедленной съемке, то угловато кукольная, отсюда же и «обмен» ролями).

Актер тонкой культуры нюансировки, мягкий, подвижный, Сергей Ребрий не играет старческого страдания, не прибегает к «сильным» актерским «переживательным» приёмам, говорящим о безумии. Он вообще не играет безумия – для него, блуждающего в лабиринтах памяти, все, происходящее с ним, является «нормальным». У него нет, как у Лира, трех дочерей. У него нет и Лировой трагедии. У Андре две дочери, одна из которых погибла в катастрофе, но все время им «узнается» в той или иной сиделке. А вторая дочь Анна (кажется, менее любимая и даже приходящая к нему во сне, чтобы «душить» его) как раз и определит его в приют для умирающих стариков после долгих самовнушений, что так ему будет лучше (точная работа Варвары Бабаянц)…

Но чем ближе время расставания со всем земным, тем все чаще и чаще сиделки и медсестры превращаются для Андре в дочь Анну. Собственно только Анна остается в его сознании, – весь остальной внешний мир утрачивается. «Анна! Анна!», – кричит Андре с инвалидной коляски, когда медсестра увозит его вглубь сцены. Но Анны рядом нет …

В зале плачут. Наверное, вот ради этого умягчения сердец и был поставлен спектакль в Заполярном театре. И когда публика выходит из зала, её встречает скромный плакат: «Позвони близким».

Приговоренные жить

Жанр спектакля «Жди меня … и я вернусь» режиссер и один из действительно серьезных (и действительно драматургов) Владимир Зуев назвали исторической фантасмагорией. А разве это не фантасмагория, когда лишенные простейшей свободы, клейменые кратким «з/к» и номером, они смогли создать внутри себя миры огромной и свободно-творящей силы! Не случайно герои не индивидуализированы, а названы обобщающими именами. Поэт (прототипом стал Лев Николаевич Гумилев); Астроном (астрофизик, профессор Пулковской обсерватории Николай Александрович Козырев); Дирижер (композитор, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи» Сергей Федорович Кайдан-Дешкин); Певица, Скрипач, Капелла (львовская хоровая капелла прибыла на зону в полном составе).

Все они – участники лагерных концертов, из которых и родился норильский театр. В нем в разное время Ольга Бенуа была театральным художником, в нем играла и Евдокия Урусова, (актриса театра им. Ермоловой), и Георгий Жженов, и Иннокентий Смоктуновский, скрипач Корецкий, джазовый музыкант Иван Бачеев.

Вот уже воистину концентрационный лагерь – только в данном случае это еще и немыслимая концентрация творчества, что заключали в себе эти люди!

Поэт, Астроном, Дирижер, Музыкант, Художник, Актер – ну кто сможет, какой тиран и какой надзиратель отобрать у них их свободу помнить Пушкина и Некрасова, слушать внутри себя классическую музыку, размышлять о пассионарности и создавать теорию времени, по существу отменяющую время. Каждый человек очень вместителен в этом спектакле, несмотря на то, что лагерь налагает на всех одну внешнюю серую краску (пепла, праха).

фото 2 Жди меня....jpgА рисунки художницы Ефросинии Керсновской (сиделицы) и автора книги «Сколько стоит один человек» войдут в зрительный ряд спектакля, и будут светлыми пятнами всплывать на пологе, принадлежащем тому, лагерному театру, сколоченному из старого железа и «одетого» в тряпичное рванье. Рванье (сам полог, набросанная ткань-прах на полу, одежда зеков) – достаточно эстетизировано художником Фемистоклом Атмадзасом, чтобы не отвлекать от спектакля, в котором все времена и сроки переплетены: будущее, прошлое и настоящее. А потому рельсы для вагонетки и сама вагонетка в правом углу то являются «декорацией в декорации», а то разрушается всякая иллюзия и на них складывают штабелями артистов. Складывают друг на друга и увозят в топку-пасть истории, которая в ту пору была прожорлива, как Ехидна.

Да, спектакль пуповиной связан с мифом истории, в нем не обозначены ни сроки, ни точные даты, но мне все же не хватает вообще в современном театре большого исторического дыхания-контекста – ведь за пределами Норильлага шла Отечественная война, а уголь на краю света добывали потому, что Донбасс уже был под немцами…

Находящиеся в рабстве у лагерного начальства, подчиненные необходимостям большой промышленной зоны, они не стали рабами – дух творчества открывал им мир свободы, а значит, и будущего. И это будущее наступило – вот здесь, в спектакле Анны Бабановой.

На вопрос «за счет чего они все выживали в Норильлаге?» режиссер и драматург дают ясный ответ: за счет творчества. Гимн творящему человеку – вот о чем этот спектакль.

Античную трагедию, представляющую собой спектакль сакральный, зрители смотрели раз в году – просто потому, что переживать ужас бездны чаще было невыносимо.

Мне кажется, что у себя дома они тоже играют спектакль не часто: ведь спектакль-реквием смотрят дети тех, кто был зэками, и тех, кто их охранял и руководил их физической жизнью. Гулаговскую реальность помнят и некоторые старожилы. Но в лагере свобода и несвобода слишком похожи друг на друга: офицер НКВД в спектакле и сам станет заключенным, а з/к-конферансье «ранг» «добросовестного» стукача не освободит от расстрела.

Никуда от себя не уйдешь: все носишь в себе.

Группа НКВД – спивается. Потому как ведь тоже «некуда пойти», все заперты в лагере, в собственной тесноте, внутри которой нет ничего, кроме идейности. Удерживать её «среди своих» и среди зэков помогает дуло пистолета. Оказывается, жить только идеей, и еще раз идеей всякому человеку мало. Даже офицеру НКВД хочется совершенно неклассовой любви и допотопной верности жены, например.

Мне как-то особенно дорог в спектакле этот вот конфликт творческой подлинной свободы тех, кого уже наказать вообще больше нельзя, потому что нельзя отнять Пушкина или теорию пассионарности, помещенных во внутренней клети человека, и противостоящую ей фальшивую свободу казнить по идейным соображениям. Горе тем, кто тогда считал, что победил, поставив поперек русской истории огромную идеологическую преграду.

Необыкновенный концерт

В основание драмы положены были воспоминания о двух концертах. Один из них, новогодний, проходил на рубеже 1944–1945 гг., и его описал культорг 4-го лаготряда Григорий Климович. Артисты-участники были за него наказаны общими работами (добывали уголь). За что? За стихи Некрасова. Актер, играющий Деда Мороза, прочитал строчки из поэмы Некрасова: «Мороз-воевода дозором/ Обходит владенья свои/ Построит дворцы ледяные,/Каких не построит народ…»

Лагерное начальство рассмотрело в этих словах «чистейшей воды оппортунизм» («Это же неверие в силы народа!.. Наш народ все построит!»). А вторая история была связана с бунтом заключенных,когда оркестр, состоящий из уголовников, отказался играть на концерте без своего Дирижера (политического). Дирижер (его играет Николай Каверин), уже отправленный в «расстрельный отряд», был буквально выкраден из него лагерным же начальством и срочно доставлен (полуживой и обмороженный) на сцену (лагерный концерт смотрело вышестоящее начальство).

В спектакле «Жди меня … и я вернусь» сценический язык – это плотная вязь «физики» и метафоры. Он – как лоскутное одеяло, где каждый лоскут – человеческая судьба, вписанная в большую историю страны и Гулага, осмысленную театром, прежде всего, как история этики мужества с особенным её качеством – «самостояньем человека».

С громкого лая живой овчарки, светового «морока», передающего холод и чужесть человеку окружающего его пространства, начнется спектакль. На переднем краю ниже сцены, в яме – тесные комнаты-клетки офицеров НКВД. Тут все время кто-то звонит по черным телефонам, что-то печатает (чьи-то доносы или донесения в центр), пьют воду и водку из казенных кружек, бьют заключенных, требуя признаний, пообвыкнув к их крови на своей одежде. А то и пускаются в «философию»: начальнику лагеря интересно вызвать к себе заключенного Астронома (играет Роман Лесик), чтобы услышать от него о мироустройстве нечто такое, чего категорически нет вокруг (будущее может наступить раньше прошлого, временем можно управлять, и прошлое можно увидеть с помощью зеркал). Актеры Сергей Назимов, Сергей Даланов, Денис Ганин, Евгений Нестеров, Алексей Ковригин, Иван Розинкин, Денис Чайников (группа НКВД), собственно, играют не индивидуальное, а коллективное, существующее на сцене как «физика места». Они зорко следят за тем, чтобы идеологическая машина и тут не давала малейшего сбоя (Мороз, видите ли, сильнее народа! Если с помощью теории времени можно отменить прошлое, значит, товарищей Ленина и Сталина тоже можно отменить?! Контреволюция!). Собственно, этот «первый план» спектакля ничуть не нов. Он не будет расходиться в своей сути с тем, что неизбежно связано в нашем обыденном сознании с лагерями: насилие, катастрофический абсурд, довлеющая идейность, оборванность жизни, скудость, доносительство, животный страх.

Кажется, что Анна Бабанова все время помнит о зеркалах времени Козырева, сделав принцип совмещения времен художественной плотью своего спектакля.

Астронома мы видим кружащимся в счастливом вальсе предвоенного времени, и тут же – его арест на танцплощадке, изымающий его навсегда из счастливой советской жизни и помещающий в несчастливое и некрасивое пространство беды-страдания. Летят в воздух легкие детские платья девчонок, а их самих складывают на лагерную вагонетку, лицом вниз, увозят вглубь сцены, как человеческие отходы.

Из таких сцен, где стыкуются времена, возникают предельные новые смыслы. Их в спектакле довольно много и они, на мой взгляд, самые интересные. Вот, все тот же Лесик-Астроном, увлеченный своими расчетами времени, пишет формулы на ржавом железе, стоя на коленях (на коленях перед вечностью!). Он совершенно не понимает, что ему офицер НКВД предлагает выпить чай с сахаром – Астроном его медленно выливает. Так рождается сценическая метафора: утекающей сладкой (сахарной) жизнью он не может утешиться. Он живет здесь (в лагере) и сейчас (в 1945 году), а потому ему помощниками выживания станут только его формулы прошлого/будущего. Астроном (Козырев) выживет в лагере, будет реабилитирован и продолжит заниматься наукой уже на воле.

Быть или не быть?

фото 3 .jpgПоэт, которого типически-точно играет Павел Авдеев, тоже решает «быть». Конечно, можно «быть» трусливо, и малодушно, и подло (как доносчик Конферансье). «Быть» физически для Поэта (прототип – Лев Гумилев) – это терпеть издевательства и побои, пытку жаждой и холодом. «Быть» ценностно – напряженно размышлять об идеальном и историческом бытии (он создает теорию пассионарных циклов в истории).

Стоическое, аристократическое мужество – это когда физика (плоть) подчиняется поэзии. Он – сын Поэтов. Он помнит их стихи. Их не отнять, не вымарать и в его лагерном бытии. В спектакле мы слышим и строчки из зимней сказки «Волшебные папиросы» – пьесы самого Льва Гумилева.

Гротеск горестного преображения – такой прием и режиссер, и драматург используют в спектакле не раз.

Среди серого уныния зоны вдруг появятся девушки в режущих глаз бархатных синих платьях (Капелла). Слов нет. Есть жест: снова сдираются с них платья как яркие цветы иной жизни. Рука охранника выхватит кого-то, шеренга замкнется, и на свет лагерной жизни выйдет уже зэчка – в ватнике и с номером на шапке-ушанке. Одна из них сумела спрятать красную бархатную туфельку – драгоценное свидетельство прежней жизни.

Цифры, проекциями которых заполнится вся сцены; рисунки Ефросиньи Керсновской, всплывающие яркими пятнами предельной правды о тощей жизни; изломанная, будто кукольная, острая и рваная пластика дирижирующей фигуры; и эксцентрические наглые куплеты в исполнении уголовников – всё это рядом, вместе, но за оградой правильного. Именно зэки-уголовники в репризе «Тройка» Необыкновенного концерта будут высмеивать теорию пассионарности Гумилева, называя его «ученым фраерком». Блатная лексика, «прилаженная» к теории времени или цикличности истории, «зэковский балет» вприсядку, таскание болванок-бюстов, идеологическое украшение лагерной жизни с помощью огромных голов Ленина и Сталина (которые тоже то везут на вагонетках, то вытаскивают на авансцену) соседствуют с милыми и романтическими номерами о любви Дирижера и Музы, Дирижера и Мамы. Желтый абажур, настоящие фарфоровые чашки (как прошлые «культурные ценности», символизирующие дом, красоту, культуру) уплывают под напором текста жалко-наглого Конферансье (арт. Александр Глушков нашел под стать ему суетливую пластику и ложно-пафосную интонацию). Стукачество как «ключ к жизни», конечно, не сработало. Ключ оказался фальшивым: его, в конце концов, расстреливают«За стукачом топор гуляет», – говорит со всей определенностью Граф (его играет Сергей Ребрий, напоминающий здесь по умению жить и выжить в лагере солженицынского Ивана Денисовича).

Расстрел заключенных в финале спектакля носит предельно символический характер: режиссер и драматург не удержались, вспомнили Сталина (его кроваво-красная проекция будет долго висеть в театральном небе лагерного театра и, обращаясь к нему, участники концерта будут всё читать и читать народные стихи Некрасова, а сам вождь будет пародироваться в зловещей фигуре Мефистофеля – арт. Евгений Несторов). Тут не христианская вера, а собственно, культура противостоит небытию (хотя Астроном и признается, что верует).

Но «второй» финал спектакля – метафизический. Снопы света, бьющие из глубины сцены в зрительный зал, как козыревские зеркала времени, развернут историю. Вернут героев из небытия к нам. Ведь они нам велели ждать. И обещали вернуться.

Невидимая часть мира (история ушедших) связана не только с настоящим, но и с будущим. Это ведь вполне социальная мысль. И Норильский Заполярный выступил нынче распорядителем памяти тех, кто жил, страдал, строил, добывал, умирал и выживал на предельной – заполярной – земле.

Источник СТОЛЕТИЕ 

Есть только миф между прошлым и будущим

17 ноября, в рамках программы «Большой Аргиш», театр ждет норильчан на виртуальную экскурсию — спектакль «Гиперборея. Плато Путорана».

Есть такая мифическая версия, будто когда–то на плато Путорана, еще до ледникового периода, находилась загадочная страна Гиперборея и в ней жили гиперборейцы. Но существует и официальная версия, от историков и краеведов, основанная на других фактах и свидетельствах.

Гиды виртуальной театральной экскурсии — историк и актер, беседующие друг с другом, каждый из них верит в свою версию. Николай Каверин играет актера, Станислав Стрючков — историка. Гиды приглашают нас, зрителей, сделать выбор между мифом и научной картиной мира.

Пьесу для такого необычного спектакля под рабочим названием «Сердце Гипербореи» после экспедиции по плато написал уже известный норильчанам сценарист Владимир Зуев. Помимо него, авторами нового спектакля являются режиссер Анна Бабанова, художник Фемистокл Атмадзас и композитор Андрей Федоськин; техническую часть (съемки, погружение в «другой мир») обеспечивает Максим Трофимов, главный редактор телекомпании «Северный город».

Плато Путорана — край мира, заповедная зона, куда трудно попасть. У создателей спектакля возникла идея дать людям возможность увидеть эту красоту. Этим летом они специально ездили туда в экспедицию, отсняли очень много видеоматериала.

– При этом для нас это история обретения веры во что–то настоящее, чего так не хватает в жизни. Актер — это эмоция и чистая вера без опоры на факты. Он хочет, чтобы Гиперборея была, ведь тогда появляется смысл существования. В нашем спектакле мы используем очки виртуальной реальности, чтобы, подобно шаманам, перемещаться между мирами. Каждый из присутствующих может принять миф о том, что он потомок гиперборейцев или отвергнуть его, — говорит о своей новой постановке Анна Бабанова.

На некоторые вопросы «Заполярки» ответил и Владимир Зуев.

– Скажите, как случилось, что вы заболели — в хорошем смысле слова — нашей территорией?

– Мое знакомство с Территорией произошло во время работы над пьесой для спектакля «Жди меня… и я вернусь». Так началось наше сотрудничество с Норильским Заполярным театром драмы и режиссером Анной Бабановой. Это была большая и трудная работа — фантасмагория про зарождение театра в условиях ГУЛАГа. Трудность — в самой теме, в той боли, которую пришлось вынести ее участникам. И не просто вынести, а остаться людьми, растить детей, делать открытия, творить, жить дальше. И вот эта сконцентрированная боль, которую запечатлели в своих воспоминаниях бывшие заключенные, связана с Территорией, с Норильском. Тут просто огромная концентрация боли. И Силы. И это ощущается на каком–то другом уровне — это данность.

Потом была комедия «Норильские анекдоты», история о норильчанах, которые полетели в отпуск, а самолет совершил вынужденную посадку в неизвестном, совершенно пустом аэропорту. И эти люди объединяются в такой странной ситуации, чтобы решить проблему.

– Что вас в Норильске удивило, тронуло больше всего?

– Наверное, люди, их отношение друг к другу и к миру. И парадокс: люди работают в Норильске, чтобы уехать на материк. Уезжают, а потом их тянет обратно на Север.

– Как работали над сценарием к новому спектаклю, с какими фактами–артефактами столкнулись, что получилось в итоге?

– Получилась пьеса–экскурсия. В спектакле участвуют реальные люди, они играют самих себя. И это тоже история о человеке, о поиске смысла, тайны, истины. Мы все ищем, но не всегда осознаем и признаем это. Два героя, две точки зрения, два мира. В основе истории — миф о Гиперборее, некой высокоразвитой северной стране, которая располагалась на Полюсе. Гиперборейцам было подвластно не только пространство, но и время, поэтому умирали они только от пресыщения жизнью. Потом случилась климатическая катастрофа, и гиперборейцы были вынуждены покинуть свою территорию и расселились по всей планете. У индусов, как и у нганасан, очень–очень схожие с гиперборейцами воззрения на мироустройство. Так что мы предполагаем в своей экскурсии, что Территория была, а может, и до сих пор заселена гиперборейцами.

«Интеллигенты на глазах превращались в скотов»

«Интеллигенты на глазах превращались в скотов»

Режиссер заполярного театра о массовых расстрелах после премьеры в эпоху ГУЛАГа

Фото: Леонид Прядко

Анну практически невозможно застать на месте. Анна вся в делах. На сцене Норильского заполярного театра драмы, где она главреж с 2013 года, Бабанова поставила уже несколько спектаклей. Один из них — «Жди меня… и я вернусь». Нынче же Анна приехала в Москву.

— Драматург Ярослава Пулинович, — рассказывает Бабанова, — написала пьесу по мотивам «Ямы» Куприна. А я решила сделать по ней спектакль на площадке театра «Русская песня». Вот и репетирую. Пока из всех подробностей могу сообщить лишь то, что это будет музыкальный спектакль.

Вы, извините, перебрались в Москву насовсем или как?

На моем основном месте работы у меня сейчас отпуск. Вот я и решила использовать его с пользой и для себя, и для дела. Да и вообще, чего мне постоянно сидеть в Норильске, если я как главный режиссер театра все отладила и сформировала афишу на ближайший сезон.

Это — да. Удивляет другое: во всех столичных театрах сезон открыли в сентябре, в вашем же Норильском заполярном сейчас каникулы. Отчего несовпадение графиков?

Так получилось. В норильском аэропорту закрыли на ремонт взлетно-посадочную полосу, и из него могли вылететь только маленькие самолеты, а значит, в городе осталась куча народа, включая всех сотрудников «Норникеля». Вот руководство Норильска и попросило нас продлить прошлый сезон, чтобы людям было, куда сходить вечерами. Но мы в накладе не остались! Всех сотрудников нашего театра, например, «Норникель» летом вывозил на плато Путорана, куда можно добраться лишь на вертолете. Мы там жили три дня и это было… потрясающе!

Верю. Ну, а в Москве-то вы сейчас, помимо того, что работаете, как-то отдыхаете?

Хожу по театрам. Смотрю новые постановки и наслаждаюсь атмосферой маленьких залов. Наш-то, вон, рассчитан аж на пятьсот человек.

И как, весь заполняется?

Не всегда, конечно, но — случается. В Норильске любят театр, потому что публика у нас такая… интеллигентная. Норильчане, они же кто? В основном дети сидевших в сталинских лагерях и их охранявших. А сидел здесь, можно сказать, цвет нации. Да и работал, кстати, тоже. В нашем театре служил Георгий Жженов — после отсидки, а также бывший военнопленный Иннокентий Смоктуновский — сам приехавший в Норильск из-за боязни быть арестованным в Красноярске.

Самая громкая ваша премьера последнего времени — это, конечно, спектакль «Жди меня… и я вернусь».

Да. Два года мы собирали материал, на основе которого Владимир Зуев написал свою пьесу.

О войне?

О Норильске. Вы знаете, например, что наш театр на десять лет старше города? А знаете почему? Потому что театр зародился в ГУЛАГе — из тех театральных кружков, которые были во всех двенадцати лаготделениях. В них играли профессионалы! Кто? Да вот хоть руководивший лагерным оркестром Сергей Кайдан-Дешкин — знаменитый композитор, автор пионерского гимна «Взвейтесь кострами, синие ночи!». С ним, кстати, тут произошла потрясающая история. Он освободился. Но он был влюблен и остался в Норильске ждать свою любимую, такую же заключенную, как и недавно он сам. Он ждал ее пять лет! А после его все же отсюда выселили… Они встретились снова, будучи сильно пожилыми людьми, но, конечно, между ними уже ничего не могло быть…

А ведь как автор гимна Дешкин имел шансы стать вторым Александром Александровым, автором музыки гимна СССР.

Ну… Дешкин в то время был человеком молодым и легкомысленным. И не очень понимал, как подступить к такому серьезному заданию. По его же воспоминаниям, однажды он пошел в Большой театр на оперу «Фауст» и так вдохновился «Маршем солдат», что попросту украл эту мелодию. И в нашем спектакле об этом тоже идет речь… С Дешкиным связано вообще очень много историй. К примеру, однажды его отправили в лаготделение, считавшееся этаким «билетом в один конец». Оттуда никто и никогда не возвращался. Но случилось так, что в это же время в лагере планировался концерт для большого начальства. Дирижировать должен был Дешкин. И его вернули! Представляете, его вернули, потому что музыканты отказались играть без него! Вернули со второй степенью обморожения, но оставили в живых. И весь наш спектакль — это и есть этот самый концерт для начальства, концерт совершенно мистический, составленный из множества разных номеров.

Выбор участников этого концерта был, судя по всему, огромен.

Не то слово! Был, к примеру, Норильскому лагерю нужен хор. И что? На Украине арестовали хоровую капеллу в полном составе! Их забрали прямо в концертных костюмах, во время выступления, и в них же отправили на Север.

Невероятно…

Но еще невероятнее — и я это пытаюсь показать в спектакле — как некоторое количество этих интеллигентов, в том числе и женщин, на глазах превращались в скотов. Выдерживали единицы. Выживало еще меньше. Иные вещи просто шокируют. На том же самом концерте в качестве одного из номеров следователь изображал фокусника. Ну, почти как Воланд в «Мастере и Маргарите». Так вот, он вдруг извлек откуда-то письма, которые Дешкин писал своей возлюбленной. И тут же сообщил, что за это ему прибавляют еще десять лет отсидки. Оп, фокус!

Георгия Жженова в вашем спектакле нет?

Нет. Зато через всю постановку, помимо Дешкина, проходят еще двое: историк, автор теории пассионарности Лев Гумилев и знаменитый астрофизик Николай Козырев, которому принадлежит удивительное открытие — так называемые «зеркала Козырева», цилиндрические листы алюминия, этакие зеркала, в пространстве которых изменяется течение времени, а значит, можно переместиться из прошлого в будущее, или же наоборот. Этим открытием он буквально «сносил крыши» всем норильским зекам. Они не верили в бога, но тут вдруг поняли, что можно спастись, просто «отмотав» время назад. Многие из них после шли на расстрел, зажав в кулаке маленькие зеркала…

После рассказанной вами истории об оркестре, не могу не спросить: сейчас у Норильского заполярного театра драмы с комплектованием штата проблем нет?

Нет, мы полностью укомплектованы — все тридцать четыре ставки заняты: это и актеры, и музыканты.

Сохранились ли в вашем репертуаре постановки того, лагерного театра?

О них мало что известно. Но недавно я нашла документ, говорящий, что зэки поставили — только представьте! — «Без вины виноватые» Островского. Начальство сначала даже не поняло, в чем подвох. А после… Вся труппа была расстреляна. В нашем театре есть спектакль «Придурки». Он как раз об этом. Почему такое название? Да потому что именно придурками всех этих актеров и называли и ненавидели их всей зоной — мол, от работы на шахтах освобождены, паек дополнительный получают, сволочи.

Вот читаю вашу биографию и вижу: как режиссер работала в Омске, сотрудничала с «Чехов-центром» на Сахалине. Обычно людей тянет на юг. Вас потянуло на север. Почему?

Тянуть человека может куда угодно, но судьба часто распоряжается иначе. Так что, думаю, меня привело в Норильск нечто свыше. Зачем? Наверное, чтобы я пришла в этот театр. Тут удивительное место. Намоленное. Экстремальное. Эта природа, этот ГУЛАГ, эти люди… Заведующая нашей постановочной частью, Татьяна Петровна, ребенком жила в бараке при горлаге и видела все происходившее там своими глазами. У нас есть актер — сын зека. А есть актриса — дочь охранника. Понимаете, как это?! И ведь весь город такой! У этого сидели, у этого охраняли, у этого папа был прокурором, у этого — следователем.

Какова была их реакция на ваш спектакль?

Один бывший лагерный следователь — уже глубокий старик, но все еще живее всех живых — даже угрожал мне, требуя, чтобы в финале спектакля я обязательно показала, что все жертвы ГУЛАГа были принесены исключительно с благой целью дать стране как можно больше металла. И ведь он сам в это до сих пор искренне верит, вот что ужасно! А многие норильчане поначалу боялись на спектакль идти. Боялись, что будет страшно. Теперь же некоторые ходят на каждый показ «Жди меня…». Я спрашиваю их: «Ну чего вы ходите?» А они мне: «Мы как в гости к своим родителям, бабушкам и дедушкам попадаем». Но норильчан ведь очень мало. Большинство жителей города — приезжие, те, кого пригласил на работу «Норникель».

Тяжело в Норильске приезжему?

Тут такая история… Примерно за год становится ясно, приживется здесь человек или нет. И замечено: приживаются только лучшие, потому что есть здесь что-то…

Сами-то вы прижились быстро?

Достаточно. Причем и в человеческом смысле, и в физическом.

Последнее требовало особых усилий?

Ну, да. Около двух лет у меня шла акклиматизация — организм буквально перестраивался. Вот, например, раньше, когда я жила в Москве, у меня все время были холодные руки и ноги, я часто простужалась. А там организм мобилизовался, начал вырабатывать какую-то энергию. Я перестала болеть, мой ребенок перестал болеть.

А полярная ночь, полярная ночь как вам? Она достаточно депрессивна?

Есть немного. Все же постоянные сумерки за окном — это тяжеловато. Но мы нашли способ с этим бороться: ежегодно в период полярной ночи мы организуем в театре лабораторию современной драматургии «Полярка». Это дает возможность как следует взбодриться, зарядиться энергией.

Истории, о которых нужно знать

Источник ГТРК «Норильск»

Со спектаклем по своей пьесе «Жди меня» Владимир Зуев познакомился во-время своего второго приезда в Норильск. Выйдя из зала вердикт вынес однозначный — «такие истории зрителю нужны». Как признался позже, работая над пьесой, он впервые окунулся в реалии ГУЛАГа.

ВЛАДИМИР ЗУЕВ, ДРАМАТУРГ /Г. ЕКАТЕРИНБУРГ/: Когда я стал изучать материалы, которые связаны с Норильлагом, читать Керсновскую, это безумно страшно, это безумно больно и погружаться в это, и долго в этом существовать.

Материалов — мифов, сказаний и реальных историй, — было собрано так много, что уместить всё на страницах одного произведения было невозможно. Поэтому было решено создать новый проект, но уже о современном городе. Так что, вскоре зрителям представят постановку, в которой прототипами персонажей станут реальные жители Норильска. Владимир Зуев специально приехал в наш город, чтобы найти таких людей и познакомиться с ними. В поисках героев драматург и главный режиссёр театра Анна Бабанова повстречались с металлургами на Медном заводе, спустились под землю на тысячу метров с горняками рудника «Таймырский». Побывали в гостях у краеведов Ларисы и Станислава Стрючковых, а также у местного белого шамана Олега Крашевского. Эти встречи помогли лучше понять внутренний мир жителей Заполярья не только Владимиру Зуеву, но и Анне Бабановой. Главный режиссёр театра приехала в Норильск не так давно — всего три с половиной года назад.

АННА БАБАНОВА, ГЛАВНЫЙ РЕЖИССЁР ЗАПОЛЯРНОГО ТЕАТРА ДРАМЫ ИМ. ВЛ. МАЯКОВСКОГО: Я увидела заинтересованных людей на территории, они мне нравятся, импонируют. Вообще я за это время даже лучше Норильск узнала, потому то узнала людей, которые заняты очень, активны, люди, которым нравится эта территория, этот город, которые не хотят уезжать отсюда.

Свои видения о Норильске о его зарождении, которые Анна Бабанова познала, работая над проектами, станут основой её выступления на Международном экспертно-медийном семинаре. Он состоится в Москве в середине марта.

ОКСАНА ЗАВГОРОДНЯЯ, ЕВГЕНИЙ ЖУКОВ. «ВЕСТИ. НОРИЛЬСК».

В элитном аду (Ирина Алпатова, «Экран и сцена» № 3 за 2017 год)

Ирина АЛПАТОВА

В ЭЛИТНОМ АДУ

 

“Жди меня… и я вернусь” режиссера Анны Бабановой в Норильском заполярном театре драмы имени Вл. Маяковского далеко выходит за рамки просто спектакля. Это дань памяти тем, кто оказался у истоков театра, возникшего в Норильлаге. Обращение не только к истории, но и к современности, к жителям нынешнего Норильска, волею судьбы прямым потомкам как заключенных, так и “вертухаев”. Попытка разбередить весьма болезненную травму памяти, которая куда как непроста в ее живом восприятии. Это одновременно жесткий и эмоциональный анализ “гения места”. “Гений” этот, оказывается, может синтезировать в себе полярные начала: ужасы существования заключенных и одновременно научные и творческие открытия. Печально известный Норильлаг – явление страшное и странное, порой мистическое, если вспомнить известные “зеркала Козырева”. Существует миф, что ученый-астрофизик Николай Козырев увидел в этом месте Зону, где время может менять свой ход, возвращать человека в прошлое, переносить в будущее.

Эта Зона угадывается в сценографии Фемистокла Атмадзаса, в ней парадоксальным образом совмещены шахта и театр, обрамленные серыми “каменными” стенами. А колышущийся, порой приоткрывающийся “занавес” распахивает дверь в прошлое. Закулисье и зазеркалье становятся единым целым, в проеме метет пурга и играет джазовый оркестр. В исторической фантасмагории Анны Бабановой найдется место всему: документу и легенде, музыке и крикам боли, забавным куплетам и реальным воспоминаниям, снам и яви.

Пьеса Владимира Зуева была написана специально для Норильского театра и точно так же вместила в себя все. Помимо уже указанных документальных свидетельств (а среди них фрагменты из текстов Льва Гумилева, Николая Козырева, Ефросиньи Керсновской и других), она пропитана культурными и социальными кодами не только той страшной эпохи, но самых разных пластов искусства. Здесь звучат стихи Некрасова и Блока, слышатся булгаковские мотивы, а рядом цитаты из Сталина и Молотова. Строгая документальность не стала доминирующей, но органично вписалась именно в художественное произведение, где реальность соотнесена с вымыслом и фантазией. А многочисленные интермедии и куплеты, по словам режиссера, и вовсе создавались коллективно и импровизационно, с участием актеров. Плюс музыка Гуно, Баха и Глюка, так разительно контрастирующая с нехитрыми мелодиями лагерного шансона, придающая действию масштаб, приподнимающая его над показом конкретного быта, уносящая на иные, вечные высоты.

И это совсем неудивительно, ведь Норильлаг, организованный в 1935 году для добычи никеля, потребовал во многом “элитного” состава заключенных. В создаваемую Зону были брошены лучшие инженеры, геологи, физики, строители, поскольку поставленная задача была технически сложной. И вдруг оказалось, что “смотрящим” в этом лагере потребно искусство, а потому сюда, порой прямо с мирных концертов, отправлялись целые хоры или танцевальные ансамбли, отдельные музыканты, певцы и актеры. Их черно-белые фотографии встречают нас в фойе, где разместилась сопутствующая спектаклю выставка. И подпись под всеми лицами-ликами: “Пришельцы”. Вот такой элитный ад, где жизнь, в том числе жизнь науки и искусства, немыслимым образом продолжалась.

Анна Бабанова свою историческую фантасмагорию строит в приемах концерта, посвященного открытию театра в Норильлаге. Прием, конечно же, не нов, но в конкретной ситуации работает на сто процентов, поскольку вместе со сменой “номеров” позволяет менять ситуации и интонации, выходить за рамки конкретного “мероприятия” – в жизнь с ее возможностью как переживания, так и обобщенного анализа. Здесь подлинность и искусство пропитывают друг друга уже на визуальном уровне.

Вверху, над проемом высвечиваются фотографии и проецируются цветные рисунки заключенной Ефросиньи Керсновской, художественно задокументировавшей лагерный быт. Эти рисунки порой оживают, их герои начинают перемещаться, пропадать и появляться вновь (видеоряд Михаила Зайканова, художник по свету Тарас Михалевский).

Практически все исполнители существуют в сложных образах, синтезирующих жизнь мирную и лагерную, с почти незаметными переходами из одной в другую. Стоит лишь сменить цивильное одеяние на лагерную робу (художник по костюмам Ольга Атмадзас), и ты уже в Зоне. Причем делается это резко, шокирующе, с участием конвойных-”костюмеров”. Да и из одной социальной ипостаси в другую перешагнуть тоже несложно: вот ты рьяный нквдшник (Денис Ганин), измывающийся над “контингентом”, но что-то пошло не так, и вот уже тебя самого определили во “враги народа” и втолкнули в эту компанию.

Персонажи, прототипами которых стали реальные люди, в спектакле выведены под условными именами – Астроном (Роман Лесик), Поэт (Павел Авдеев), Дирижер (Николай Каверин). Именно их истории мощно звучат в этом спектакле в качестве своеобразных “концертных номеров”. Вот Дирижер, по ошибке направленный в расстрельный лагерь, спешно возвращается охранниками, практически “воскрешается” для того, чтобы концерт состоялся. Его прототипом стал С.Кайдан-Дешкин, автор знаменитого пионерского марша “Взвейтесь кострами, синие ночи”. Музыкант расскажет нам забавную историю заимствования мелодии из оперы Гуно “Фауст”. Продирижирует, сначала одетый в концертный фрак, вспоминая прошлое. А затем, уже на нашем концерте, будет нелепо взмахивать обмороженными руками, подобно марионетке, которую страшный “кукловод” (громадный бюст Сталина зависнет над сценой ближе к финалу) дергает за невидимые ниточки.

Поэт с разбитым лицом, будет упорно подписывать протоколы допросов аббревиатурой ЛГУ (Лев Гумилев), а потом, несмотря ни на что, уже почти в другом, параллельном измерении, увлеченно рассказывать Астроному о своей теории пассионарности. Там же, в этой параллельной реальности Астроном то на стене, то просто в воздухе упрямо пишет километры формул, абстрагируясь от ужасов настоящего. А одной из самых сильных сцен спектакля станет его диалог с просвещенным “вертухаем” (Сергей Игольников) – прямой отсыл к булгаковской истории Иешуа и Пилата с их разговором о подвешенной нити жизни и о том, кто может ее оборвать.

Эти практически подлинные истории в концерте перебиваются ерническими номерами “друзей народа”, в которых солируют Граф-аферист (Сергей Ребрий) и юный урка Шура (Александр Носырев). Актерское существование здесь предельно сложное, то с двойным, а то и с тройным дном. Под нацепленными личинами-масками лагерных комедиантов нужно сохранить и собственное лицо. Подчас с непроницаемым выражением, как у Графа, или с бурно меняющейся мимикой, как у Шуры. Нужно грубовато-комично и вместе с тем изящно спародировать этих ненужных стране “пассионариев”, спеть куплеты, изобразить весьма многозначную в этих реалиях “тройку” и почти незаметно, но все же выразить свое отношение к человеческой трагикомедии.

Фарсовая природа отдельных эпизодов спектакля совсем не мешает тому, что к финалу он зазвучит в полной мере трагедийно. Известный факт: все реальные участники концерта были расстреляны или отправлены на открытые работы, что в условиях вечной мерзлоты означало неминуемую смерть. Они уходят в проем, становятся невидимыми. Остаются только конвоиры с винтовками. Но вместо ожидаемых выстрелов вдруг странным и прекрасным диссонансом зазвучит стремительная и легкая джазовая импровизация лагерного ансамбля. Его коллективное фото высветится над сценой. А рядом – отдельные фотографии подлинных заключенных с заштрихованными лицами. Под эту музыку штрихи постепенно исчезнут. И мы вновь увидим лица тех, кто совсем не по своей воле создавал этот никелевый завод, замерзал в шахтах или играл джаз.

И очень интересно, как эту историю воспринимают сегодняшние норильчане. Кто-то остается после спектакля и идет к режиссеру, чтобы рассказать, как это больно и по сей день. Кто-то еще во время действия прихлопывает и подпевает куплетистам, провожая их аплодисментами, словно бы желая, по выражению героев спектакля, “стереть прошлое”. Да только это вряд ли получится.

Фото Л.ПРЯДКО
№ 3 за 2017 год
Яндекс.Метрика